Золотко партии

Глава 22

Еще в мае я очень обстоятельно поговорила с Леонидом Ильичем — и он, хотя не поверил ни одному моему слову, все же снова процитировал товарища Пушкина в моей интертрепации:

— Хрен с тобой, золотая рыбка, плыви себе… но учти!

— Уже учла.

— Да уж, с тобой не соскучишься, ну да ладно, замолвлю за тебя словечко. Но если ты мне наврала…

— Я вам справку принесла? Там же русским по белому все написано!

— И написано, и накакано… ты сама-то написанному веришь?

— А головой подумать? Мне такие достижения что, в первый раз достигать что ли?

— Ну… в газетах много чего пишут, и если всему, что там написано, верить…

— А вы не верьте, просто сами потом посмотрите, что у меня получится. Ну и ордена там соответствующие приготовьте заранее, а то я вернусь — а вы дергаться начнете: где ордена? Почему их не приготовили заранее? Нервничать будете, а у вас работа и без того… спокойной ее точно не назовешь.

— Ну да, потому что одна Гадина мне нервы готова мотать двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Сказал уже: замолвлю. Все, иди работать! Кстати, чем заниматься-то планируешь?

— Чем-чем… музыкой и кином. Я уже привыкла «Оскарами» орехи колоть, но маловато их у меня: я два в школу отдала, два во Дворце музыки стоят, на «Мосфильме» опять же…

— Понятно. Тогда последний вопрос, на сегодня последний: ты денежкой не богата часом? А то у товарища Гречко аппетит разыгрался, ему кое-что из оборудования зарубежного было бы неплохо изыскать…

— Лучше мы его сами сделаем, но если ему срочно… подумаю, что можно будет сделать…

И думать долго не пришлось: «Скрытая угроза» мне обошлась в пять с небольшим миллионов рублей, а в первую неделю проката принесла мне уже около четырнадцати миллионов, но долларов. Правда, чтобы получить такой результат, еще Вася почти миллион заокеанских денег на рекламу потратил, но оно того стоило. А со «Светлячком» вышло поначалу не очень, NBC взялся его показывать, заплатив всего по двадцать пять тысяч за серию — но ни я, ни Вася от сериала быстрой отдачи и не ждали, расчет строился на прокате кассет с сериалом — а его в прокат было решено пустить после того, как по телевидению минимум восемь серий выйдет. А так как показывали по одной серии в неделю…

Зато получилось очень интересно с изготовленным корейцами мультфильмом: ABC его показывало по пятникам, субботам и воскресеньям, а в прокат «Чипа и Дейла» начали вываливать через две недели после начала показа — и родители кассеты в «Блокбастере» буквально в драку расхватывали. И Рой Дисней решил, что он заключил исключительно выгодную сделку, ведь на обложке кассеты была написано, что «использованы персонажи, созданные Уолтом Диснеем» — и старые Диснеевские мультики тоже обрели невиданную ранее популярность. Так что вопросов относительно «Чудес на виражах» не воникло, и «Утиные истории» без каких бы то ни было проблем тоже ушли в продакшн. Совсем без проблем: на выручку от мультиков в СССР был налажен выпуск нужной для мультипликации пленки — не кинопленки, а той, на которой художники картинки рисовали. То есть, понятное дело, не с этой выручки, выручка лишь покрыла «ранее понесенные затраты», впрочем, тут и затраты были крайне невелики. Очень невелики, ведь мультики рисовали на обычной целлофановой пленке, разве чуть более толстой, чем привычная всем «упаковочная» — но она должна была быть абсолютно гладкой и прозрачной. И с прозрачностью в СССР проблем не было, а вот с толщиной и гладкостью «встречались отдельные недостатки», поэтому тот же «Союзмультфильм» рисовал на пленке импортной. И хотя пленку эту покупали вообще во Франции, это было выгоднее, чем делать ее самостоятельно — но лишь пока в стране пару десятков мультиков в год снималось. А когда мультики пошли на конвейере по несколько штук в сутки, то ситуация изменилась. И внезапно выяснилось, что для обеспечения отечественной (и корейской) мультипликации целлофаном нужно всего лишь слегка поменять техпроцесс на заводе (практически «бесплатно», разве что производительность (в метрах готовой продукции) немного снизилась и приобрести один (!) итальянский намоточный станок ценой в двести тысяч лир. Блин, да «жигуль» дороже стоил!

С кинопленкой, особенно цветной, в СССР тоже было «не очень», ее просто не хватало, причем даже черно-белой не хватало и вообще вся она была полным дерьмом — но меня это не колыхало, я на свои нужды покупала «Кодак» (то есть Вася мне ее покупал сколько я хотела). Но все равно ситуация меня несколько напрягала и я предприняла кое-какие меры. Ну, когда деньги есть, меры предпринять несложно, правда я эти «меры» предприняла с учетом сложившейся в стране практики. То есть изначально предполагая, что «место проклято» — имея в виду Казань, Шостку и Переславль, тем более что «Тасму» я существенно «переориентировала» (между прочим, за очень большие деньги) на производство пленок магнитных. Так что поступила я, как выразился Леонид Ильич, «антисоветски» и на улучшение существующих производств решила ни копейки не тратить. Принципиально не тратить, потому что была абсолютно убеждена: сколько в них денег не вкладывай, в результате получится исключительно «хорошая новость от Чингачгука». А вот если пойти несколько иным, более извилистым путем и разжиться качественными лицензиями…

Сейчас в мире только четыре компании делали качественную цветную кинопленку: Кодак, Фуджифильм, АГФА и, сколь ни странно, ГДРовская ORWO, а за задворках этой группы плелась Коника, высоким качеством продукции пока не отличающаяся. Причем в ГДР пленку делали, пожалуй, кое в чем западных немцев превосходящую — но делали они ее очень мало и всю сами же и потребляли. Так что для начала я попросила Васю уточнить, почем выйдет нарастить производство пленки в ГДР, но когда Васин гонец озвучил мне запрашиваемую сумму, «мать-мать-мать» ответило на новость эхо в моей пустой голове. Но удалось выяснить, что в принципе лицензию немцы готовы продать, причем не очень-то и задорого — и Вася ее купил. За твердую валюту и дополнительно заказав (сразу в пяти странах загнивающего капитализма) все необходимое для такого производства оборудование — вот только пленочный завод он начал строить у товарища Кима. Сам товарищ Ким не возражал, ведь с него за это вообще ни копейки (и даже не воны) не взяли и даже специалистов отправили в ГДР на обучение «бесплатно». А еще их отправили учиться во Францию, в Италию и в ФРГ — и вот тут товарищу Киму пришлось немного потратиться на приобретение паспортов (насколько я узнала, вроде бы филиппинских).

На прямой вопрос товарища Брежнева «почему не у нас» я ответила уклончиво. То есть не как в известном анекдоте, а всего лишь сказала, что «это вопрос не ко мне, так Вася решил и моего мнения он не спрашивал» — но на самом деле причина была очень веской, и заключалась она вовсе не в том, что у отечественных пленкоделов руки из жопы росли. То есть они оттуда и росли, что объяснялось сложившимися «традициями производства», и было проще новое создать с новыми работниками, чем старых переобучать. Но основная проблема заключалась вовсе не в этом: современное производство цветной кинопленки было процессом очень непростым и очень дорогим: например, при изготовлении пленки фирмой Фуджифильм на основу накладывалось аж двадцать четыре микронных слоя разных химикатов (а у Кодака всего двадцать, но химикаты были посложнее) а на советской пленке как-то обходились всего двенадцатью слоями — и чтобы делать пленку по импортной технологии, следовало просто полностью заменить все оборудование заводов — а современное стоили даже не миллионы и не десятки миллионов, а сотни! Но для Кореи была закуплена одна линия довольно малой производительности: у японцев линия выдавала сорок миллионов метров в год, а установка, закупленная для Кореи, могла делать раз в пятьдесят меньше. Зато и обошлась она всего миллионов в пятнадцать — а такого количества с запасом должно было хватить на всю «корейскую мультипликацию» и даже на корейскую кинематографию, да еще немного пленки можно будет и в СССР отправить. Или даже нельзя, но вот уж на это точно плевать: себе я пленку и зарубежную куплю.

А вот ставить такую фабрику в СССР было по ряду причин невозможно, и главной было то, что не могло руководство страны допустить, чтобы производство было «маленьким»: на нем себестоимость готовой продукции оказывалась раза в три выше, чем на «большом». Но я-то уже ускорила лет так на семь развитие микросхем, ребята из Фрязино на досуге (и после моих рассказов) вплотную подошли к производству светочувствительных матриц для телекамер, на новеньких компах уже и дисковые накопители появились емкостью в мегабайты, да и оперативная память в размерах увеличивается бешеными темпами при «катастрофическом» падении цены на нее — а, следовательно, век цифровой фотографии наступит уже лет на десять раньше. Так что вкладывать сотни миллионов в технологии, которые устареют через десять лет — откровенная глупость. А лично мне чувствовать себя дурой не хотелось — и уж тем более не хотелось, чтобы меня так руководители страны называли. Но объяснить-то я им то, в чем была уверена, не могла!

И поэтому, чтобы «не усугублять», я старалась держаться от руководства подальше, и даже подальше от телефона, чтобы они мне не звонили. И поехала все же не для того, чтобы «от начальства спрятаться», а чтобы немножко дополнительного финанса поднять (я рассчитывала собрать за следующий год еще миллионов двести, если в доллары пересчитывать). А чтобы финанса поднять, мне пришлось потом быстренько пробежаться по нескольким уже советским заводам, на которых (и тоже очень не бесплатно) взялись изготовить запрашиваемое мною оборудование. И хорошо, что почти все эти заводы относились к «девятке»: я примерно знала, кто что там делает и старалась заказы свои распределить так, чтобы их исполнение помогало предприятиям и свои планы попроще выполнить. И вот когда я оказалась в Горьком, договариваясь насчет изготовления некоторых нужных мне новой программы изделий, я увидела афишу, на которой сообщалось, что в городе выступает цирковой ансамбль «Сияние маленьких звёзд». С некоторыми его артистами я успела поработать при съемках «Скрытой угрозы» — и мне не пришлось даже тогда «брать управление на себя»: они же были профессиональными артистами, хотя и цирковыми, и небольшие роли третьего плана выполнили там очень неплохо — но в нем эвоки вообще мельком на фоне пару раз мелькали и я, откровенно говоря, могла бы и без них прекрасно обойтись. В смысле, без этих товарищей, и я очень мало представляла, на что они в принципе способны именно как актеры. Но тут у меня образовалось свободное время (я рассчитывала, что на заводе проторчу до позднего вечера и взяла билет в Москву на ночной поезд) — но все вопросы на заводе решились вообще в течение часа, включая дорогу до него, и я решила «убить время в цирке».

Представление мне понравилось, и особенно понравились артисты: меня просто покорила их пластика и уверенность в себе. И в моей прекрасной голове родилась мысль, даже две мысли, так что я в Москву не поехала (а вызвала себе из Монино свой «Фалкон») и почти до утра с актерами разговаривала о разном. Уточнила расписание их гастролей, предварительно договорилась о съемках…

Была одна «мелкая загвоздка»: по сюжету мне требовалась толпа таких же людей, а вот где такую толпу взять, было не очень понятно: в коллективе актеров было чуть больше трех десятков человек. Правда, первой мыслью у меня было взять на роли «фона» школьников из своей школы, но один из циркачей в разговоре мне сообщил, что у них много знакомых, которые тоже именно в массовке сняться, скорее всего, согласятся — и мысль у меня окончательно сформировалась. Так что на следующее утро я уже улетела в Москву — и все ка-ак завертелось!

Самым трудным оказалось уговорить сниматься Лидию Вертинскую, причем ее не устраивало имя ее героини. Но я ее тупо подкупила, причем не деньгами:

— Лидия Владимировна, я, конечно, вам «Оскара» не обещаю, но уж номинацию на «Золотой глобус» вы гарантированно получите. Вы сами подумайте: три-четыре съемочных дня — и всемирная слава…

— Вы так уверенно говорите…

— Конечно уверенно, я все же немножко разбираюсь в том, что обычно американцы номинируют на разные премии. У меня, между прочим, пятнадцать «Оскаров» этой весной получено за два фильма… за два из двух, которые я в прошлом году сняла, и я фильмы именно для получения премий и снимала… потому что они, откровенно говоря, полная дрянь с точки зрения всех, кроме самих американцев. Но сейчас-то я собираюсь снять детскую сказку, а для детей дрянь снимать нельзя — поэтому-то номинации безусловно будут, а вот сами премии — скорее всего нет.

— То есть вы заранее считаете…

— Вы будете практически гарантированно номинированы на лучшую женскую роль второго плана на «Оскаре»,

— А все же… нельзя ли имя моей героини поменять?

— Нет. То есть уже нет, книга, по которой фильм сниматься будет, уже опубликована…

— А вы собираетесь фильм показывать в СССР?

— Откровенно говоря, я его снимаю как раз для советских зрителей. Потому что… я считаю, что людям надо помогать, а он точно многим у нас серьезно помочь сможет. Ну, я надеюсь на это.

— Ну хорошо, будем считать, что вы меня уговорили. Предварительно уговорили. А когда начнутся съемки?

— Вот декорации достроят — и начнутся. То есть где-то через неделю — но вам все равно нужно будет на «Мосфильм» заехать, там вам все костюмы сошьют быстренько. Вот, кстати, договор, вам его нужно будет подписать… да, это как раз гонорар тут указан, и это не ошибка: я, как гражданка Аргентины, имею право платить любыми деньгами…

На роль Мадмартигана я, вообще не думая, пригласила Караченцова, а вот на роль Сорши я сначала думала пригласить Маргариту Терехову — но, поговорив с ней буквально пять минут, поняла, что она не подходит. И даже в сердцах решила, что сама эту роль сыграю, надо же оправдывать пожелание Лиз Тейлор — но у меня перед глазами «встала» Екатерина Васильева, и вопрос с кастингом закрылся. Как раз к тому моменту, когда мосфильмовцы закончили декорации строить.

У меня с «главной киностудией страны» отношения было… специфическими, ведь они теперь почти все фильмы снимали на притащенной мною пленке. Потому что в прошлом году в стране для кино «не хватило» целых двадцать миллионов метров этой пленки, причем не хватало даже простой черно-белой, и поэтому на студии к моим хотелкам относились с огромным уважением. То есть вообще все делали, о чем я их просила — а еще не делали то, чего я просила не делать. Я же Гадина, вот попросила не давать плетку Тарковскому — и все, кончилась для него режиссерская карьера. Да и многим другим я карьеру там сильно подпортила, так что врагов себе в киноиндустрии нажила чуть больше, чем дофига — но и «друзей» появилось среди кинодеятелей немало. А «вспомогательные службы» Мосфильма всем составом на меня разве что не молились, и не только из-за того, что я за исполнение своих хотелок людям очень неплохо платила… хотя, конечно, все же в основном именно за это. Но меня такое положение дел вполне устраивало — потому что я могла подготовку к съемкам буквально за несколько дней закончить.

И «студийную часть» подготовки тамошние рабочие выполнили вообще дней за пять, просто потому, что декорации изготовили на основе тех, которые были сделаны для «31 июня», их только перекрасили в «более мрачный» цвет. Так что все студийные эпизоды я отсняла вообще за три дня — ну а потом отправилась снимать «природу», в Карелию отправились: я со своей «фотографической памятью» выбрала несколько подходящих местечек. И там мы справились уже за пять дней — а после этого весь отснятый материал был отправлен на «постпродакшн».

И вот тут началась настоящая работа, причем «вкалывали все». Почти две сотни программистов, я привезла из Киреи полный «Ил» художников-мультипликаторов (так как уверенности в том, что программисты справятся в заданные сроки, у меня вообще не было, а я фильм очень хотела к ноябрьским в прокат пустить и корейцы должны были изготовить «быстрый вариант»). И мне пришлось вкалывать совершенно не по-детски: я и художникам, и программистам рисовала картинки с тем, что ожидала от них получить. Рисовать мне было, конечно, просто: у меня память была такая, что я всего лишь «обводила» представляющуюся мне в уме картину — но картин-то было больше чем дофига!

Леонид Ильич, немного подумав, спросил:

— Ну и что врачи говорят?

— Говорят, что сильнейшее переутомление, причем и физическое, и психическое. Эта же Гадина такая последний месяц по восемнадцать часов в сутки без перерывов вкалывала! Я вообще удивляюсь, как она не сдохла при таком режиме, — недовольным голосом ответил ему Владимир Ефимович. — Но, говорят, что она очень быстро на поправку идет, видать, организм молодой и она очень быстро форму восстанавливает.

— Понятно, но, значит, ее мы вычеркиваем…

— Может, ты ей об этом сам скажешь? А то я просто боюсь, что она мне на такое заявление ответит.

— А я что, по твоему, бессмертным стал? А она-то что по этому поводу говорит?

— Что-то на испанском, я переводчиков на всякий случай с собой не брал. Девушка она мнительная, может обидеться — а так никто ничего не понял и никто ничего ей возразить не смог.

— Понятно… А вид у нее какой? Если уставший, то повод ей сказать…

— Я потом с врачами поговорил, они сами удивляются: привезли ее — она и шевельнуться не могла, поужинала — и то с трудом в себя пару ложек кашки запихала — но утром сожрала четыре порции завтрака, потом три обеда умяла… потом еще Елену Александровну к себе домой отправила, чтобы та ей привела этот… как его… удон с креветками, и его четыре коробки в полдник схомячила, за ужином тоже рекорды прожорливости ставила. Это вчера — а сегодня скачет как будто живая.

— Что скачет — это хорошо… а вот с ней что все же делать будем?

— А я откуда знаю⁈ Послезавтра соберем… врачи соберут консилиум, вот пусть они решение и принимают!

Вот ведь народ у нас любит панику разводить! Ну да, вырубилась я у себя в студии, когда сводила музыкальные треки с фильмом — но ведь это не повод меня в Кремлевку тут же тащить! Могли бы просто чайку сладенького в меня влить, конфеткой угостить на худой конец. Но у нас же везде перестраховщик на перестраховщике сидит и перестраховщиком погоняет — так что глаза я открыла уже в отдельной палате. А почувствовав некоторое неудобство, обнаружила, что в меня еще и капельницу воткнули. Правда, сидящая неподалеку довольно молодая женщина на мой вопрос тут же и ответила:

— У вас, Елена Александровна, сильное переутомление и серьезное истощение, вам пока решено глюкозу прокапать.

— Я предпочитаю в таких случаях не капельницу, а таблетки.

— Какие именно?

— Таблетки от голода, мясные, средней прожарки. Которые в народе котлетами называют. А еще лучше мне люляки женские зайдут, но у самой у меня они что-то не очень хорошо получаются. А вот в заводской столовке их выдающиеся мастера готовят, так что я, пожалуй, прямо сейчас за завод и поеду.

— Никуда вы не поедете! Да, я знаю, кто вы там, — она махнула рукой куда-то за окошко, — но здесь вы всего лишь мой пациент и будете делать то, что я вам говорю. А я говорю, что вы должны спокойно лежать и восстанавливать утраченное здоровье.

— Ну, ладно, музыку я вроде уже всю свела, можно денек-другой и отдохнуть.

— Ну меньше недели, а скорее две вам отдыхать придется.

— Размечтались! Извините, а как к вам обращаться?

— Доктор Назарова.

— Мне бы, дорогая доктор Назарова, ваши заботы. А у меня работа, причем срочная.

— Работа подождет. А раз уж вы уже чувствуете себя лучше, может, поедите немного?

— А давайте! Что там у вас на обед?

— Уже на ужин…

Честно говоря, есть я вообще не хотела, все же, скорее всего, нужные калории в меня через капельницу влили. Но я все же постаралась добрую тетеньку-врача не обидеть и пару ложек какой-то противной каши, напоминающей больше овсяное толокно, в себя запихнула. И больше бы запихнула, но на кухне, очевидно, повар решил украсть всю соль, чтобы дома на ее покупку не тратиться, и в результате продукт лишь условно можно было считать съедобным. Но раз мне калорий и без того хватало, то я себя мучить не стала — а засыпая, подумала лишь о том, что за все время после того, как с чучелкой повстречалась, я вообще ничем не болела. Уставала как собака — такое было, причем часто — а вот чтобы болеть…

А так как с меня капельницу перед ужином сняли, утром я осталась уже без калорий — и жрать начала в три глотки. Но чем хороша Кремлевка, так это тем, что добавки там дают сколько попросишь, так что я за завтраком силушку свою немерянную слегка восстановила, и ее мне аж до обеда хватило. И обеда тоже хватило, хотя я после второй добавки еще просить уже постеснялась. Но ко мне в гости зашла тоже Елена Александровна, а у нее-то ключи от моей квартиры есть! В общем, праздник живота продолжился — и это было прекрасно — потому что мне предстояла довольно тяжелая физическая работа. А я уже знала, как к такой работе подготовиться — и, пожирая принесенный Еленой Александровной удон, чувствовала, как мои мышцы силой наливаются. И меня это радовало — а еще это радовало Ольгу Андреевну Назарову, которая мне проговорилась, что за моим самочувствием лично Леонид Ильич следит. Ну, это-то понятно было, я же ему обещала…

А на следующий день утром ко мне пришло сразу человек шесть каких-то медицинских светил, которые начали меня всякими датчиками обклеивать и изменять у меня все, что измеряется: давление, температуру, частоту пульса. И при этом они промеж собой разговаривали на своем сугубо медицинском наречии, вероятно думая, что я их слова не понимаю. Мне это надоело и я в их обсуждения (несколько удивленные) вмешалась:

— Товарищи, вы тут полную чушь несете! Во-первых, я здорова как… как корова, а во-вторых, вы вообще все неправильно меряете.

— А как, по вашему, правильно измерять давление и частоту пульса?

— Правильно после дозированной физической нагрузки. Вам вообще Леонид Ильич сказал, зачем вы тут консилиум собрали?

— Чтобы понять, что с вами не так.

— Со мной все так, просто ему нужно подтверждение, что я способна выполнять кое-какую довольно непростую работенку.

— Ну, мы пока никаких патологий у вас не обнаружили…

— Какие патологии, меня можно в палату мер и весов поместить в качестве эталона совершенно здорового человека! Да меня можно хоть сейчас даже в космос отправить… только мне пока в космосе делать нечего, так что обойдусь. А вот насчет прочего всего… Андрей Владимирович, вам тут вообще делать нечего, я — не ваш профиль. Так что вы просто выберите двоих, кто с собой захватит тонометр и стетоскоп, и мы быстренько скатаемся… ну, хотя бы на стадион Спартак или на Динамо. А через час вернемся, сядем все вместе и результаты проверки обсудим…

Возможно, врачи бы меня и слушать не стали, но за дверями, как я узнала через минуту, стояла наготове тоже Елена Александровна — и врачи на предлагаемую авантюру все же решились. Тем более что они на самом деле ничего у меня не нашли для медицины интересного, а тоже Елена Александровна — правда, уже по дороге к машине — им много интересного рассказала, в том числе и обрисовала цель моего обследования. Ну, как она сама его поняла, конечно…

Мы поехали на «Динамо» — а так как Елена Александровна по моей просьбе вместе с удоном приехала на моем «Пульмане», то до стадиона мы доехали быстро. И там нам (точнее мне, все остальные «участники экспедиции» что-то никуда не спешили) пришлось согнать с беговой дорожки группу спортсменов. Чувствую, не очень вовремя мы на стадион приехали, там, оказывается, как раз проходила важная тренировка какой-то легкоатлетической команды. Но спортсмены, как я выяснила, были людьми вежливыми и веселыми — а вот их тренер оказался человеком, мягко говоря, малодоговороспособным. То есть когда я сказала, что пришла людям показать мировой рекорд в беге на четыреста метров, эти высоченные лбы дружно заржали, а вот их тренер, который и ростом-то едва мои сто шестьдесят восемь с кепкой едва достигал, начал ругаться. И ругался бы дальше, но тоже Елена Александровна ему что-то тихо сказала, и он заткнулся, хотя и поглядывал на меня… недобро. Впрочем, из всего можно пользу извлечь: у тренера и стартовый пистолетик был, и секундомер какой-то хитрый… не в руке, а на финише какая-то фигня была установлена (и я даже знала какая, потому что я же ее и «придумала»). А так как в «сборной» было всего пятеро парней, а дорожек было шесть, я решила, что тренировку парням можно и не срывать: мне-то ведь только «дозированная нагрузка» требовалась, а нагружаться рядом с парнями или на пустой дорожке — это для меня роли не играло.

Так что я, когда тренер начал руку с пистолетом поднимать, им тихонько сказала:

— Так, парни, если кто меня обгонит, то на финише получит сто рублей.

Ну да, один из парней после моих слов от смеху даже на колени упал, хорошо еще, что ноги не повредил. А тренер на меня так уже посмотрел, что я бы могла и испугаться. Но не испугалась, даже после того не испугалась, когда он на меня рявкнул:

— Если ты, девочка, еще хоть слово скажешь…

Продолжать он на стал, в просто поднял руку и стрельнул. И мы всей толпой побежали. То есть всей толпой со старта рванули, но бежала я уже без толпы. Не то, чтобы я очень далеко от парней отбежать успела, но, все же оторвалась от группы немного — и, похоже, тренировку им этим сорвала. А когда я пробежала финишный створ, тренер, тупо глядя на табло секундомера, тихо спросил:

— Девочка, а ты кто?

Два врача ко мне сами бегом прибежали и снова начали меня со всех сторон измерять, а коварная Елена Александровна подошла к обалдевшему товарищу и поинтересовалась:

— У вас есть официальные бланки фиксации результатов забега?

— Что? Да, конечно…

— Тогда заполняйте, и побыстрее, нам сегодня нужно все остальные документы заполнить.

Все же не напрасно она со мной столько лет проработала, не то что с полуслова — с полувздоха меня понимать научилась. И бумагу, причем с уже проставленными печатями, она у дядьки взяла. А врачи, еще раз проверив у меня пуль и давление, выдали свой вердикт:

— Если вы, Елена Александровна, на самом деле собираетесь в космос лететь…

— Да не собираюсь я, это я просто так выразилась.

— Ну да… а я теперь верю, что вы смогли восемьдесят километров проплыть. С таким, как у вас, здоровьем… но вы все же постарайтесь отдыхать почаще, ведь любое здоровье можно испортить. И за питанием следите…

Ну, пообещать-то мне нетрудно, так что уже после обеда меня выписали. И мы вместе с тоже Еленой Александровной первым делом поехали на завод, где в столовой заказали себе по порции люляк. Да, в ЦКБ готовят вкусно — но ведь мало же, а я объедать больных не собиралась. И за этим «вторым обедом» (а для моей спутницы — наверняка первым) она поинтересовалась:

— Елена, а когда будет ваш новый фильм готов?

— Пока не знаю, еще неизвестно, сколько времени на разработку программ уйдет, а корейцы тоже что-то запаздывают с мультипликацией.

— Я вам просто не сказала, но когда вас в больницу увезли, то есть вечером уже, в студию прибежали парни из вашей группы программистов и они сказали… надеюсь, я правильно слово запомнила, что у них программа трехмерного морфизма готова. И она обрабатывает один фрейм за две с половиной минуты. Я не знаю, много это или мало…

— Вы уже доели? Едем в студию! Немедленно! Ребятам из машины позвоним…