Золотко партии

Глава 11

Шестнадцатого сентября я спокойно пошла в школу. Понедельник, уроков у меня по понедельникам по-прежнему не было, но дел в школе у меня все равно был вагон.Я все еще потихоньку, без фанатизма скрипки для школьников делала (не только для своих, но и для учащихся хоровой студии, городской музыкальной школы и всех остальных школ городе: впервые в этом году все вакансии учителей музыки в городе были заполнены и в каждой школе минимум по два музыкальных кружка как-то образовалось. Ведь учителя-то как минимум на рояле играть умели, многие и каким-то другим инструментом владели — а среди школьников владение хотя бы одним инструментом (причем даже неважно каким) считалось уже «необходимым минимумом». И учителя музыки (учительницы, в школах с учителями-мужчинами вообще было неважно, а в «певички» парни просто не шли по каким-то своим сугубо мужским соображениям) с радостью детей обучали и на уроках, и в этих кружках: «кружководство» ведь тоже оплачивалось государством довольно неплохо, но если раньше часто их не создавали просто из-за отсутствия желающих в них заниматься, то теперь ситуация резко поменялась. Но в кружками этими пока еще далеко не все проблемы были решены, в школах просто инструментов не хватало: раньше-то в школу хорошо если в дополнение к «обязательному» пианино рояль ставили, а других инструментов и вовсе не было (если из «шефы» по дурости не приобретали). А когда родители школьников на этих «шефов» (то есть на профсоюзы собственных предприятий) начали по этой части оказывать сильное давление, то внезапно выяснилось, что музыкальных инструментов в стране, можно сказать, вообще нет!

То есть всякое дерьмо еще как-то прикупить было возможно, но с хорошими инструментами ситуация была плачевной — ну а я искренне считала, что детишек учить «на дровах» просто недопустимо. И по этому поводу нажаловалась руководству (не в РОНО, естественно, а сразу Леониду Ильичу и Александру Николаевичу), после чего последовал новый «разбор полетов», который все же к некоторым позитивным результатам привел. То есть все проблемы разом не решились, но хотя бы «наметился прогресс» — но и это было уже очень немало. Просто потому, что кто-то всерьез задумался над тем, что проблема существует и ее надо решать…

Сейчас проблемой стало хоть какой-то инструмент приобрести, а быстро ее решить было невозможно. Вот почему, скажем, «Ямаха» и «Кавай» делали лучшие в мире рояли с пианинами, а с советских заводов в основном шел «третий сорт — не брак»? Вовсе не потому, что на советских заводах работали рукожопые дебилы (хотя одесских скрипкоделов я бы лично с огромным удовольствием расстреляла из зениток, чтобы неповадно было), а потому что сырье было того самого качества, из которого пули делать явно не стоило. В Японии дерево для роялей было практически идеальным — то есть из сотни деревьев штук восемьдесят были «идеальными», а в США деревья с Аппалач тоже для пианиностроения очень даже подходящим. Но в СССР существовал «план по валу» и на пианины поставлялся лес тот же, из которого заборы вокруг строек ставили, причем даже его для работы готовили, мягко скажем, не самым оптимальным образом. Утрирую, конечно, но качество дерева было отвратным — а ведь в Союзе и прекрасного дерева более чем хватало! Тот де Ангарский, или Саянский — но его и подготовить требовалось нужным образом! Правильно просушить (то есть только на это уже минимум лет пять требовалось), затем правильно разделать…

Я школьное пианино все же до приличного уровня довела, с огромной помощью Ивана Петровича. То есть все делал он, а я ему просто пальцем показывала, что и как сделать. Но превратить это пианино в инструмент получилось только потому, что Иван Петрович через своих знакомых как-то достал нужные деревяхи — но из только на один инструмент и хватило. А для прочих инструментов…

Из московских скрипок, виолончелей и контрабасов у меня «выход годных» составлял примерно в две скрипки их пяти приобретенных в магазине инструментов: там все же дерево было не самым плохим, и его модно было превратить в инструменты достаточно приличные — вот только минимум половину деревях еще на фабрике приводили в полную негодность. У них же на фабриках использовались «чертежи», от которых отступать было нельзя, а дерево — оно очень разное и каждая дощечка требует индивидуального подхода. Даже две дощечки, от одного дерева отпиленные — и те разные, их все же «по шаблону» пилить неправильно. Но как их пилить правильно, можно было лишь почувствовать, а на фабриках все же маловато Страдиварей с Гварнерями работало. Да, там в основном люди работали с музыкальным слухом и уж откровенного хлама не делали (я не имею в виду здесь Одессу), но вот «прочувствовать пальцами» нужный резонанс могли не только лишь все…

Я — могла, но на серийное производство скрипок моих сил было катастрофически недостаточно. Зато после двух лет работы с «музыкальным» деревом я все же разобралась, какой чувство по этой части мне чучелка подсунула, а так как я была хоть и не самым лучшим, но схемотехником, я придумала простенькую схему, которая измеряла резонанс конкретной дощечки и даже могла (после соответствующей обработки полученных данных) выдать рекомендации по ее раскрою. И самое смешное тут заключалось в том, что я даже знала, как эту информацию обрабатывать — но вот обрабатывать ее было пока не на чем…

Впрочем, дорогу осилит идущий, а так как даже годные деревяхи появятся массово лет через пять минимум, время для реализации всего техпроцесса у меня было. И было известно «куда идти» — и я пошла по линии наименьшего сопротивления. То есть занялась развитием музыкальноинструментостроения там, где с сырьем хотя бы проблем было меньше. Меньше но все равно проблем было очень много, и проблемы были такие, о которых почему-то большинство людей даже не задумывалось.

В войну Союз потерял треть производства, и это производство, если верить официальной статистике, удалось полностью восстановить лишь в пятьдесят третьем году. Однако эта статистика, хотя и не врала, была больше нацелена на поднятие трудового энтузиазма людей: все же да, промышленность достигла довоенного уровня, но в стране стало почти на двадцать миллионов человек больше. К тому же восстановили лишь тяжелую промышленность, с легкой ситуация было похуже (хотя и ее к пятьдесят пятому все же восстановили до уровня сорокового года) — но прибавилось еще шесть с лишним миллионов человек. А вот с жильем весьма убогого довоенного уровня страна достигла лишь в шестьдесят втором…

Но и это было «не всей правдой»: минимум четверть промышленности теперь работала на оборонку, людям (в пересчете на человеко-рыло) в шестьдесят пятом доставалось на четверть меньше товаров, чем в сороковом — но и это было не главным. А главным было то, что промышленность именно восстанавливали (развитие шло только в оборонке) и технологии в «мирных отраслях» все еще оставались на уровне начала сороковых. Тоже не самые плохие технологии, те же швейные машинки «Цундап» (выпускаемые в СССР под марками «Тула» и «Волга») считались достаточно современными аж до семидесятых. Вот только и производили их все еще именно по «довоенным» технологиям…

У этих технологий, кроме того, что они требовали огромных (и явно избыточных, с моей точки зрения) людских ресурсов, была еще одна очень неприятная стороны: они были страшно матералоемкими. И для производства тез же «медных» инструментов просто не хватало вульгарной латуни. То есть там и латунь ведь не вульгарная нужна была — но ведь никакой не было в достатке! Те же провода алюминиевые в домах ставить стали именно из-за острейшей нехватки меди…

Я считаю, что стране очень повезло с тем, что на должность Предсовмина поставили Шелепина (и не напрасно его многие считали «будущим Генсеком»): этот товарищ очень хорошо понимал, что на пердячем пару передовую промышленность не создать. И всячески поддерживал именно «инновационные подходы» — но и не отбрасывал старые, уже на практике доказавшие свою эффективность. В моей прошлой жизни его «сожрал» Андропов — но в этой никакого Андропова уже не было. А благодаря Шелепину и экономика страны не была превращена «реформами Либермана» в госкапитализм — так что я в будущее смотрела с определенным оптимизмом. Однако оптимизм — оптимизмом, но мировое господство само в руки не свалится, его именно завоевывать нужно, прикладывая к этому максимум усилий. Желательно — не своих.

Александр Николаевич тоже так считал (насчет «не своих усилий») и с товарищем Хуа установил довольно тесное сотрудничество. Не прямое: все же и советский, и китайский руководители денежки считать умели очень неплохо, так что «сотрудничество» шло большей часть. черезкомпании бабули. Так оно как-то поэффективнее получалось: аргентинские товарищи (то есть господа) закупали разное мелкое оборудование по всему миру, аргентинские скотоводы отправляли «на временный экспорт» коровьи шкуры, а затем аргентинские же компании поставляли — прямиком с аргентинских заводов, почему-то расположенных в Китае — недорогую кожаную обувь в Европу. Ну а то, что кратчайший путь из Китая в Европу проходит по Транссибу, всем было понятно. А сколько обуви этой по дороге куда-то девается, никто никому не сообщал.

А эта недорогая обувь все же была еще и очень хорошей, на уровне лучших мировых образцов: бабуля почти все оборудование обувных фабрик заказала в Италии, там же купила и лицензии на самые современные модели и даже итальянских обувщиков в Китай отправила «налаживать производство». А деятели китайской компартии на новых обувных фабриках следили за дисциплиной и качеством обучения рабочих — так что брак, если он и появлялся, уж точно за пределы Китая не выходил. Даже теоретически выйти не мог: понятно, что полностью избежать брака на любом производстве просто физически невозможно, да и жестоко рабочих за появление случайного брака нельзя, иначе рабочих просто не останется. Но китайские коммунисты придумали иной подход: при выявлении брака в отправленной с фабрики партии сотрудников ОТК завода вполне могли и расстрелять…

Да, товарищ Хуа был законченным маоистом, но у него хотя бы относительно приличное образование за плечами имелось — и он экономические «выраженные в простой арифметической форме) доводы все же воспринимал. И довод о том, что 'слухи о браке вдвое сократят у капиталистов спрос на товар» он принял близко к сердцу, ну а как он решил решать эту проблему — это уже было сугубо китайским делом, для меня результат был важен…

И в мире уже «привыкли» к тому, что «аргентинская бабка» массово строит заводы по производству всякого недорогого ширпотреба — но под этим словом много чего понимать было можно. Да и фабрики можно было ставить не только в Бразилии или Китае, их и в СССР разместить было не особо сложно (ну, если не кричать об этом на каждом углу). И во всем этом крылась единственная проблема: на приобретение фабрик требовалась куча денег. Конечно, торговля «аргентинским шмотьем» копеечку какую-то приносила, причем довольно заметную, но классика потому классикой и называется, что она во все времена не теряет актуальность, поэтому лозунг «маловато будет!» у меня буквально на родовом гербе был начертан золотыми буквами и я сшибала копеечку везде, где могла. А могла я ее сшибать много где…

Современная технология может считаться современной только в том случае, если она повышает производительность моего труда. Причем в моем случае было безразлично, интенсивным путем эта производительность повышается или экстенсивным. И я — исключительно в силу недостатка времени и более прогрессивных технологий — пошла по второму пути: каждый божий день я героически героичила на рояле, причем мои руки снимались на видео — а затем городские «певички» сыгранное переносили на бумагу, заполняя нотные станы. И все, ими в бумаге исполненное, немедленно регистрировалось и в Союзе, и за рубежом (в Европе и в США, а часть и в Южной Америке тоже). Я Азией я решила пока не связываться, но не потому, что считала азиатский рынок недостойным моего внимания. Просто в Японии все права на зарегистрированное в США воспринимались как «глас божий», индусы принимали авторские права на все, зарегистрированное в Британии, а специально под азиатские рынки я пока ничего не записывала. Но в Штатах одних нот было маловато, там права «окончательно признавались» только после «первого исполнения» — то есть без судебных тяжб и многолетних разбирательств так было. Поэтому Вася для «Бета энтертейнмент» прикупил три небольших региональных радиостанции, детишки (почти каждый день разные) в студии все «мои» сочинения тут же записывали, рабочие и инженеры звукозаписи тут же делали для всех произведений по десятку тиражных матриц, отправляемых в «Бету» самолетами — и американские радиостанции в круглосуточном режиме транслировали эту музыку (в исполнении «малоизвестных групп»), а в «Блокбастерах» можно были и «сорокапятку» с понравившейся мелодией или песней купить. Тиражи, конечно, были более чем скромными — но если какая-то песня «выстреливала», то Вася ее продавал уже крупному лейблу, а еще и местные «музыкальные коллективы» имели возможность лицензию на исполнение песен купить. Относительно недорого (и, понятное дело, с отчислениями как за исполнение песен на концертах, так и за выпуск пластинок с ними уже «в местном исполнении». А так как я умудрялась «сочинить» за день не менее двух десятков потенциальных шлягеров, то такая работенка давала мне глубокое моральное удовлетворение. В размере примерно пятидесяти тысяч вечнозеленых в сутки давала…

Все же очень удачно я у чучелки выпросила в том числе и абсолютную память: я ежедневно выпускала минимум десяток настоящих хитов и чуть побольше песенок проходных, но тоже не убыточных. А по воскресеньям я еще и «крупную форму» выдавала. Понятно, что мировой рынок «столько Гадины» переварить был не в состоянии (а я хиты не только на английском творила, их и у французов беззастенчиво тырила, и у итальянцев, и даже у немцев), но ведь люди не просто так придумали концепцию псевдонимов, так что пока рынок мои творения кушал, особо не морщась.

Вот только я героически перла «из будущего» хиты со шлягерами не ралли того, чтобы на них крупно нажиться (хотя от денег я отказываться даже и не собиралась). Мировое-то господство получает не тот, кто перетянул все одеяла на себя, ведь под такой кучей и задохнуться недолго, его получает тот, кто управляет распределением одеял…

Так что я старалась публику приучить к тому, что «приличную музыку», причем любого направления, обеспечивает лишь «Бета», и где-нибудь через год мимо Васиной компании уже ни одна печенка не проскочит. На самом деле не проскочит: очень много «моей» музыки на радио вообще по разу звучало, причем глубокой ночью — но я таким образом столбила хиты ближайших лет, а когда «настоящие авторы» с таким вылезут… только попытаются вылезти, то их будут ждать очень крупные сугубо юридические неприятности. Вася специально для прослушивания «конкурирующих радиостанций» нанял почти полсотни музыкантов, которые почти наверняка «плагиат» быстренько отловят. А парочка таких процессов с освещением в прессе… ну, десяток — и всё, в этой части света мировое господство перейдет к Васе. А тут уже денежки будут совсем другие: по разным оценкам размер «музыкального рынка» в США составлял от десяти до двадцати пяти миллиардов в год (разница была из-за неточности в датировках таких оценок), и если от него просто так, попы от стула не отрывая, можно будет отъесть процентов двадцать… Да, за такие деньги можно и поработать столько, сколько я теперь вкалывала. Впрочем, я прекрасно понимала, что в таком режиме я просто долго не протяну: ну год, но два еще молодой организм с нагрузкой справляться сможет, но зато потом…

Насчет «потома» я решила пока не заморачиваться, но заморочились уже другие люди. Например, Александр Николаевич: он как-то поздно вечером приехал в мою студию во Дворце музыки, где я как раз заканчивала нарезку медных матриц с сегодняшними песнями, дождался, пока последний диск я не отправила за завод, и поинтересовался… то есть он сначала сообщил, что я, как последняя Гадина, третьи сутки на его звонки не отвечаю.

— Я не последняя, а первая и единственная. А не отвечаю потому что я звонков никаких не слышу: телефон-то дома стоит, а я там редко бываю: работы много.

— Я вижу, и вот что спросить хочу: ты хоть иногда спишь?

— Не буду скрывать: и такое случается.

— Ну… да. А приехал-то я зачем: тут мы с товарищами посовещались и пришли к выводу, что за трубный завод… а общем, Леонид Ильич сказал, что твое предложение про довесок к медали он категорически одобряет.

— Я же говорила: жмот он. За труды — медаль, а за видаки что? Большое спасибо и иди девочка, под ногами не путайся?

— Какая-то ты корыстная.

— Это не я корыстная, это мир вокруг такой. То есть я-то корыстная, конечно, но даже корысть у меня, хотя и любительская, но высокотехнологичная и прогрессивная. А вот ваша, профессиональная — она убогая и замшелая.

— А поподробнее про технологичность высокую твоей корысти можно?

— Даже нужно. Вот я благодаря высоким технологиям, конкретно в области звукозаписи, миллионы денег получаю буквально за сотрясение воздуха. А за то, что я и в электричестве немного разобралась, страна получила миллиард вечнозеленых, потратив на оборудование и закупку комплектующих сотню миллионов в валюте и двести в рублях.

— А ты даже больше с этого получила…

— И все потратила с пользой для страны: это как раз пример высокотехнологичной корысти.

— И не поспоришь. А теперь про мою замшелую корысть, пожалуйста.

— Не вопрос: взять ту же нефть. На мировом рынке она стоит ссущие копейки…

— Какие копейки? — не поверил своим ушам Александр Николаевич.

— Ну, которые писают. То есть облегчаются… и вы за эти самые копейки отправляете за границы миллионы нефти! Спрашивается вопрос: какого рожна? Ведь если просто вложить потраченные на перевозку нефти деньги в строительство химзаводов, которые будут делать пластмассу и из нее штамповать видеокассеты, выгоды получится в разы больше!

— Но деньги нужно вложить, а за нефть мы сразу деньги получаем, — ответил Александр Николаевич, вытирая рукавом слезы. — к тому же нефти у нас уже много, тот же Самотлор…

— Если из Самотлора по сто миллионов тонн в год качать, то даже там через тридцать лет нефти не останется. Как вы, не знаю, а я собираюсь все же подольше пожить. К тому же, если нефть быстро качать, то уже лет через пятнадцать месторождение испоганят так, что две трети запасов станут неизвлекаемыми — а оно нам нужно? Вы лучше мою корысть поддерживайте, я за сотрясение воздуха вам больше денег принесу, чем вы за нефть получить сможете.

— Так уж и больше…

— Именно так. Я сейчас вот уже второй месяц буржуям выдаю по два десятка песен в сутки, к сегодняшнему дню во Франции почти десять процентов эфирного времени — это если по всем радиостанциям страны считать — моя музыка транслируется. В Германии поменьше, процентов шесть, а в США… Вася сказал, что ему пришлось новый департамент в своей «Бете» организовывать только для продаж моей музыки. В процентах он не считал, но по прикидкам в следующем году я за это самое сотрясение около миллиарда баксов получу. А мало будет — так я еще и книжек понапишу…

— Ну, с книжек ты особенно…

— Уже третья книжка у меня в Штатах преодолела миллионный рубеж по тиражу — а там ведь и сто тысяч считается бестселлером! А на такие книжки права тут же покупают кинокомпании, чтобы фильмы по ним снять — а там уже роялти будут куда как больше. Я только за экранизацию Вонючки уже больше пяти миллионов долларов получила…

— Какой вонючки?

— Это псевдоним такой Мария Пуцоленте, в переводе как раз Маша Вонючка.

— Ну ты и псевдонимы выбираешь!

— Какие книжки, такие и псевдонимы. Это про гангстеров, как мелкий гаденыш, убивая всех направо и налево, становится главарем мафии. Надеюсь, благодаря книжке бандитов в США станет побольше, нам они гадить будут поменьше… я еще две книжки Вонбчки уже написала, одна уже там печатается…

— Ты страшная женщина!

— Гадина я, фамилиё моё такое. Если янки нравится жрать дерьмо, то я не против: пусть жрут, лишь бы мне деньги за это платили, а я уж найду куда их пристроить.

— Ладно, закончим твое творчество обсуждать. С медалью и орденом что делать?

— Я бы сказала что, так вы обидитесь. Поэтому ничего делать не надо. В смысле с медалью, а вот парочку новых заводов… бабуля у шведов интересный завод купила мебельный, но одного стране будет маловато, так что она вместе со всеми чертежами его оборудования скоро пришлет.

— Я бы сказал, куда эти чертежи…

— А Вася сейчас закупает оборудование завода, на котором можно будет такие же мебельные заводы выпускать. И если этот завод поставить где-нибудь в Красноярске…

— У тебя просто мания какая-то: то автозавод хотела в Новосибирске поставить, теперь этот в Красноярске. Тебе что, а Европейской части места мало?

— Мало. Точнее, в Красноярске людей маловато потому что там им работы настоящей нет. А вы здесь пару швейных фабрик закроете, людей в Красноярск на новый завод заманите…

— А селить из там в палатках будем?

— Я, Александр Николаевич, планы партии и народа очень внимательно читала. И насчет роста строительства жилья главу запомнила. Так вот: там нет ни слова о том, что новое жилье будет строиться исключительно в Москве и Ленинграде. А если учесть, что в Москву мне уже соваться противно, так как вокруг просто толпы народу шастают и локтями толкаются…

— Ага, прямо в твоем лимузине они тебя и толкают!

Вы не поверите: от машины до хотя бы репетиционного зала приходится мне ножками топать! Так что пока непосредственно в здания эстакады для автомобилей не выстроят…

— Знаешь ты кто?

— Знаю, я — Гадина. У меня так в паспорте написано.

— Очень верно написано. Кстати, тут заключение пришло по бумагам, что твоя бабуля тебе из Калифорнии прислала. Не посмотришь? А то там кое-какое оборудование было бы неплохо за границей прикупить, а нам его точно ни за какие коврижки не продадут.

Мировое господство я решила завоевывать по кусочкам, и по части музыки в Заокеании процесс шел довольно успешно. Пока еще миллионов все это не приносило, но и убытков от выпуска в мир по десятку песен в сутки не наблюдалось. А вот рынок видеомагнмитофонов уже заметно проседать начал, и, чтобы его подтолкнуть, пришлось на рождественской распродаже цену агрегата снизить до тысячи семисот долларов. Да и объемы выручки с проката упали (правда, в пересчете на видак): как раз к Рождеству американскому средняя выручка прокатчиков сократилась до примерно пятидесяти пяти центов на магнитофоновладельца в сутки. А вот продажи кассет внезапно резко выросли, причем больше всего теперь покупалось кассет производства Казанского завода, на час записи (пока что в Казани не отработали техпроцесс по производству достаточно тонкой пленки). И как раз казанских кассет в Штатах теперь продавалось больше, чем по миллиону в месяц, и они со свистом уходили по четыре с лишним доллара за штуку, причем их покупали коробками по двести штук. Потому что наконец-то американским мафиози пришла в голову идея торговать порнухой, и тут уже даже за право закупки стычки среди мафиози начались. Впрочем, офисов «Блокбастера» эти разборки не коснулись: Вася как-то смог довести до бандитов, что если офис хотя бы немного из-за их разборок пострадает, то компания его просто закроет и товар они уже на месте закупить не смогут.

Но чистая выручка «Блокбастера» опять все же увеличилась, и я предложила Васе подумать о новом бизнесе, на этот раз уже телевизионном. Ради этого предложения я лично на Рождество к нему слетала, и слетала не напрасно: я сначала ему очень долго объясняла, что никакие телестанции ему покупать нужно не будет, потому что у него уже целая «телевизионная сеть» под рукой имеется. Причем такая, что любые телекорпорации обзавидуются: у «Блокбастера» прайм-тайм вообще круглосуточно идет. А какой-то его мелкий клерк (аспирант из Корнелла, которого Вася на подработку взял) предложил, как ему показалось, «блестящую идею»: кассеты с записями фильмов без телерекламы сдавать напрокат с небольшой наценкой — или с рекламой, но со скидкой. Вася его обсмеял, а с Нового года «Блокбастер» запустил новую рекламную кампанию под лозунгом «мы не крадем ваше время, показывая за ваши же деньги ненужную вам рекламу». И такая реклама даже частично сработала, выручка «с магнитофона» снова немножко подросла. А вот рекламный бюджет «Блокбастера» сразу вырос втрое — то есть не то, чтобы компания больше на рекламу тралила, а она больше стала получать денег от рекламодателей. Потому что «моя идея» была проста как три копейки: самим снимать ситкомы и в нее помещать «контекстную рекламу». Я Васе «по памяти» сращу с десяток ситкомовских сюжетов подкинула, для которых актеров модно было набирать хоть в студенческих любительских театральных кружках, хоть вообще под мостом среди безработных. И первый выпуск «творения» вышел уже в самом начале января, а за месяц только по первому сюжету пять «эпизодов» отсняли. И их в прокате пускали дешевле (киностудиям-то роялти тут отдавать не приходилось), а выручка с них оказывалась даже больше — в том числе и потому, что их брали чаще.

Так что в Новый шестьдесят девятый год я вступила, полная радостных предчувствий. Потому что в прошедшем вообще никаких гадостей, о которых я помнила, не произошло. Да, мир поменялся, и пока вроде как в лучшую сторону. Да и кусочек мирового господства отъесть уже получилось — а вот как с этим господством будет дальше, было понятно не очень. Потому что я решила вступить на тропу, по которой еще не ступала нога человека. То есть кто-то уже вроде там и наследил, но настолько неотчетливо, что и внимания на это модно было не обращать — а я уж наступлю так наступлю. И мой след там останется в веках! Или, как минимум, еще годик-другой продержится…