Золотко партии

Глава 16

Быстро же летит время: еще недавно я вошла в класс, где сидели пятиклассники, а теперь они уже в десятом должны были учиться. И хотя я уже год у них уроков не вела, все еще оставалась у них классной руководительницей: дети единодушно потребовали (даже не попросили) именно меня им оставить на классном руководстве. И Василий Матвеевич с ними согласился, хотя у него забот в школе более чем прибавилось, причем он мне в лицо сказал, что это случилось из-за меня. А случилась вещь для советских школ довольно необычная, по крайней мере в нашем городе впервые в школах не получилось из трех восьмых классов организовать два девятых: все дети (у нас в школе вообще все, а в других школах города подавляющее большинство) решили закончить десятилетку и не пошли в разные ПТУ. Не потому что все вдруг захотели стать инженерами или, не приведи господь, музыкантами, нет: они просто стали более ответственными, а я — вероятно по дурости своей — им внушила, что даже «токарь с десятилеткой в профессии будет гораздо профессиональнее токаря с восьмилеткой и ПТУ». И в принципе я была абсолютно права, если внимательно посмотреть на ближайшую перспективу: это только говорят, что на станке с ЦПУ может любой неуч работать, лишь бы руки у него не из задницы росли, но на самом деле для того, чтобы на таком станке работать эффективно, знаний требуется даже больше, чем может дать школа. Но как раз в девятом и десятом классах детей обучают в основном тому, как «правильно учиться» — и я сумела донести этот факт до детей (в том числе и откровенным читерством, предоставленным мне чучелкой), и дети меня не подвели.

Да, у довольно многих детей в школе дома все же с деньгами было очень напряжено, и раньше в ПТУ разные как раз уходили те, кто намеревался семье финансово помочь как можно скорее, но тут уже я частично проблему решила: все же школьников (и не только из «своей» школы) я активно к разным выступлениям (и для записи песен и музыки) привлекала, и всегда честно с ними гонорарами делилась. А еще я предоставляла возможность школьникам деньги заработать и собственным трудом: огромный подвал Дворца музыки уже превратился в очень продвинутое производство разных электронных изделий, и там дети могли себе приличную копеечку заработать честным трудом. А те, кто «не помещался» в этом подвале, работали в столярных мастерских, которые почти в любой школе имелись (это в основном для мальчиков было занятие), и в кабинетах труда, где уже девочки занимались кройкой и шитьем не ради удовольствия и отметок, а для того, чтобы все «мои» артисты были одеты в нужные для разных выступлений костюмы: ведь если можно швейный цех «Мосфильма» не напрягать, то этим действительно стоило заниматься.

Вот так потихоньку поменялся менталитет городских школьников, и меня радовало не только то, что дети с удовольствием для себя деньги зарабатывали, но и то, что теперь они уже перестали делить работы на «женские» и «мужские»: в «швейных классах» и мальчишки с удовольствием трудились, а в столярных мастерских девчонок уже было чуть ли не больше, чем мальчишек. Ну, с последним все было в принципе ясно: там же теперь не табуретки делали и «плечики» для одежды, а музыкальные инструменты — и если мальчишки пилили и строгали всякие электрогитары, то девочки аккуратно вырезали скрипки, альты и виолончели. Мальчишки тоже смычковыми занимались, но вот финишная доводка требовала очень много терпения и аккуратности — и вот это как раз у девочек получалось куда как лучше.

Забавно: заготовки для смычковых инструментов в четырех школах школьники делали, а вот все финишные работы проводились только в нашей. И забавным был не сам факт (понятно, что без меня дети приличный инструмент вряд ли сделают, несмотря на все старания), а то, что в городе это всеми воспринималось совершенно естественно. И столь же естественно Иван Петрович воспринимал и то, что в его мастерскую девочки приходили трудиться не только из нашей, но и из нескольких «совершенно посторонних» школ. Да, тут уже детей никто не делил на «своих» и «чужих», а разделяли их по тому, что они могут полезного сделать. Потому что для того, чтобы изготовить именно хорошую скрипку, мало терпения и аккуратности, тут еще и слух музыкальный нужен был, и еще что-то, что я охарактеризовала бы очень просто: талант. Поэтому клеили скрипки только три девочки, а заготовки «доводили» по моим указаниям еще пятеро, которые могли «руками почувствовать» дерево. А одна девочка, семиклассница Ира Кузнецова из школы напротив (то есть теперь уже восьмиклассница) даже могла очень неплохо довести детали до высочайшего качества и без моих указаний. И когда я уехала снимать кины в Америке, я ее и оставила в мастерской «за главную», а теперь Иван Петрович с легкой дрожью в голосе (от волнения) мне показывал, что девочки успели за лето сделать…

Ну, Ира меня порадовала: под ее руководством в мастерской успели сделать чуть меньше сотни инструментов, и они в подавляющем большинстве вряд ли получились хуже, чем «оркестровые», вышедшие из-под рук самого Витачека. Конечно, для концертных, тех, которые солистам иногда дают ради выпендрежа, им было пока не дотянуться, но они всяко получились у девочки (у всех девочек, так как скрипки целый коллектив из трех десятков школьниц строгал) на порядок лучше тех, которые советские фабрики вырубали из советских же поленьев, украденных с дровяного склада.

А как раз с деревом в мастерских стало очень хорошо: по специальному поручению Леонида Ильича в школу дрова присылали самого высокого качества, и даже клен возили из Канады, а откуда-то из Африки школа получала сколько угодно эбена. В смысле, сколько нужно для изготовления всех этих инструментов, все же эбен не три копейки стоил. Да и вообще его цена не в копейках мерялась, а (что меня приятно удивило) главным образом в пфеннигах и марках, и иногда в пенсах и фунтах. А такое распоряжение вышло из-за того, что кто-то Брежневу накапал, почем «мои» скрипки уходят на зарубежных аукционах — поэтому, кстати, он еще одно постановление выдал, и все девочки в скрипичной мастерской получали «премии» непосредственно от бабули Фиделии. В твердой валюте, точнее, все же в сертификатах Внешпосылторга: даже оркестровые скрипки, выходящие из этой «школьной мастерской» Вася умудрялся на аукционах продавать от двух до пяти килобаксов. Школьникам, понятное дело, от этих сумм доставались крохи — но крохи вполне «экономически обоснованные»: нужно же было и расходы на очень недешевое сырье учитывать, и прочие «накладные расходы государства». Тем не менее на жизнь им хватало, причем на жизнь не только самим девочкам, но и их семьям…

А еще меня сильно порадовало то, что девочкам-скрипкоделкам никто из школьников в городе особо не завидовал: все же сумела я детям объяснить, что «каждый получает по труду», а они трудятся аки пчелки с рассвета и до заката. Так что другие дети тоже трудились — в меру таланта и желания (и иногда, хотя все же очень не всегда, в меру того, как их родители «вдохновляли»). С родителями у меня вообще-то обычно разговор был короткий (ну, если они слишком уж усердно заставляли своих детей деньги зарабатывать), и связываться со мной в городе ни у кого теперь желания уже не возникало.

И тем более не возникало желания со мной бодаться у руководства предприятий. Потому что у предприятий именно с моей подачи появилось много новых и интересных возможностей по улучшению жизни своих работников, что особенно важным оказалось после шестьдесят шестого года. Потому что хотя правительство под руководством Шелепина после Ташкентского землетрясения и не стало пороть горячку, снимая всех строителей в стране со строительства запланированного жилья и отправляя их на «помощь пострадавшим жителям республики», все же некоторые строительные программы были сильно сокращены или даже «передвинуты вправо» лет так на несколько, а в городе, хотя довольно большая программа такого строительства и отменилась, вместо ранее запланированного жилья силами стройтрестов начали строить свое, «хозспособом», силами собственных отделов капстроительства. Точнее, когда на новой выделенной под жилое строительство территории руководство страны решило «пока поставить устаревшие блочные пятиэтажки», я устроила истерику у товарища Шелепина, и он, плюнув, мне сказал «ну и делай что хочешь, но за свой счет» — а я взяла и согласилась. Понятно, что дома за свой счет я выстроить все же не могла, но как раз средства у предприятий все же какие-то были, не было проблем с цементом и арматурой — а МАРХИсты, когда для меня дома проектировали, проекты сделали все же «гибкими», и их можно было воплотить не только в виде пятиэтажек. Ведь и в пятиэтажках этого проекта лифты требовались, а тому же Клинскому заводу было практически безразлично, делать лифт на пять этажей или на девять — и вот такие девятиэтажки и начали в городе ставить вместо несостоявшихся двенадцатиэтажных домов. По высоте они получались такими же, все же и потолки были заметно выше, и межэтажные перекрытия с «толстой» звукоизоляцией место отжирали — зато квартиры в них получались куда как лучше тех, что ранее в стране проектировались. Самая маленькая «двушка» в доме получалась общей площадью за шестьдесят метров, а «трехи» начинались вообще с восьмидесяти, так что новоселы были в восторге. Ну а чтобы побыстрее повосторгаться, рабочие завода с огромным энтузиазмом принимали участие в субботниках, на которых таскали кирпичи, помогали отделочникам и выполняли кучу вспомогательных работ (бесплатно), так что для предприятий такие квартиры выходили не дороже, чем в «блочной хрущобе» квартира малогабаритная. То есть дороже все же, просто я «сразу вычитала» из сметы фигову тучу позиций, которые как раз «за мой счет» и закрывались. Например, всю сантехнику на стройки везли из Испании…

Да, Испанией правил откровенный фашист Франсиско Франко, но как раз сантехнику испанцы делали очень хорошую и довольно недорогую, а с той же Аргентиной у каудильо отношения были, скажем, не самыми плохими. А так как с экономикой у него была полная задница, то испанское руководство усиленно делало вид, что всю эту продукцию они отгружают именно в Аргентину — ну а в СССР она как раз в качестве «аргентинской» и приходила и все были счастливы. Не совсем все же все, мне лично Леонид Ильич много по поводу испанских поставок интересных слов высказал, но я его слова проигнорировала. Точнее, постаралась донести до него свою позицию и, хотя, думаю, он со мной не согласился, мы разошлись, так друг другу в морду и не плюнув:

— Леонид Ильич, сейчас страна с трудом восстанавливает разрушенное тем же землетрясением, и мы просто права не имеем отказываться от любых мирных способов проблему решить в самые сжатые сроки.

— Но ты же закупаешь сантехнику у фашистов! Тебе самой-то не стыдно мне такое говорить?

— Стыдно. Но стыд глаза не ест, так что я потреплю. Тем более, что закупки в Испании не я веду, а бабуля, а она сантехнику покупает во-первых лучшую в Европе, а во-вторых еще и самую дешевую: с Испанией никто особо торговать не хочет, она готова поэтому продукцию очень дешево отдавать. А товарищ Сталин, между прочим, даже с немецкими национал-социалистами торговал, пока стране это было выгодно, а я чем хуже?

— Чем ты хуже товарища Сталина? Ты это всерьез спрашиваешь⁈

— Это был риторический вопрос: Сталин был старый и рябой, а я молодая и красивая, то есть объективно лучше него. Зато в городе у нас за год пара тысяч семей отпразднует новоселье в новых и очень качественных домах, и можете мне поверить: им вообще на… плевать, что в квартирах стоят фашистские унитазы. Они даже с большим удовольствием в них гадить будут, демонстрируя тем самым преимущества социализма над фашизмом.

— Ну да, и будут думать, что Советский Союз им даже унитазы поставить нормальные не в состоянии… И что мне теперь с тобой делать?

— Вообще или в частности? Вообще вам нужно просто мною восхищаться, а в частности вам стоит сказать «хрен с тобой, золотая рыбка, делай что хочешь, только не звони об этом на всех перекрестках». А народ будет думать, что Советский Союз все силы прилагает для улучшения жизни народа, даже из такой далекой Аргентины сортиры возит, лишь бы побыстрее у нас наступило благорастворение в воздусях.

— Ты это, говори да не… Хрен с тобой, золотая рыбка, иди отсюда. В смысле, плыви себе с миром, так вроде?

— Нет, не так, вы, наверное, в школе литературу прогуливали. Правильно будет так: ступай себе в синее море, гуляй там себе на просторе.

— Ну ты и Гадина… училка из тебя так и прет. Но ты же вроде не литературу преподаешь, а музыку, откуда…

— Я еще и книжки пишу, а их без знания литературы писать невозможно. То есть возможно писать тот отстой, который Союз писателей выдает, но я-то конфетки из дерьма людям подсовывать не собираюсь!

— Насчет Союза… писателей в смысле, ты с Александром Николаевичем поговори, есть у него некоторые идеи, которые тебе все же, думаю, понравятся.

— А вам так важно, чтобы они мне понравились?

— Конечно, ведь если они тебе понравятся, ты с нами меньше собачиться будешь и даже, допускаю, сможешь бабушку свою уговорить купить нам что-то очень нужное. Или через своих одноклассниц что-то полезное для нас у буржуев украдешь. Не то, что сама захочешь, а что стране очень нужно будет…

Разговор этот еще в шестьдесят седьмом состоялся, а теперь в городе у нас строительство жилья вдвое против прежнего расширилось — и на предприятиях руководство было в курсе, что оно в большой степени мною и было инициировано. Да, мой вклад был невелик: сантехника, плитка отделочная тоже, разные прочие мелочи вроде германской электроарматуры — но без этих мелочей дома-то всяко выстроить не получается. А еще я притаскивала медные провода (на этот раз на самом деле аргентинские, правда, сделанные из покупной боливийской меди), и в квартирах теперь электропроводка ставилась в расчете на электрочайники, электроплиты, микроволновки и даже на потенциальные пока еще кондиционеры. Ну а то, что пока электричества на все это в стране не хватало, было проблемой временной: «первичной энергии» стало много, а произвести из того же газа электричество было несложно. Правда, на это тоже времени требовалось немало, но процесс шел «по нарастающей» и я надеялась, что в очень обозримом будущем электричества на все уже хватит. Причем не только и не столько в квартирах.

Электричества требовалось очень много для совершенно других вещей: во Фрязино как раз в августе сумели изготовить ту простенькую микросхемку, которую я им в клювике принесла. Точнее, в клювике я принесла сразу несколько микросхем: Z-80 и почти всю необходимую для процессора «обвязку», включая сопроцессор, и принесла их под трехмикронную топологическую базу. То есть я и под микронную тоже принесла, но вот с микронными технологиями у меня было никак, я в прошлой жизни их даже издали не видела — а вот трехмикронную в институте проходила. Мимо, конечно, проходила, но с памятью, которая «визуально воспроизводит» все, что я хотя бы краем глаза могла увидеть, «мимость» была вообще не важна, и фрязинцы получили «разведданные» в объеме достаточном, чтобы их за год воплотить в железо. А я тем временем под этот процессор разработала (уже самостоятельно и практически с нуля) и забавный комп для станков с ЧПУ. Самый что ни на есть кондовый — но пока что в мире и на этот ничего даже близко похожего не было, а чтобы такие компы выпускались серийно, я закупила (у французов) новенький радиозавод. И французы мне никаких рестрикций не выставили, хотя некоторое оборудование там было возможно под ограничения КОКОМ подвести. Но раз Гадина хочет выпускать высококачественные проигрыватели за бешеные деньги, то пусть выпускает…

А высококачественные проигрыватели уже в СССР выпускаться начали: в Горьком их делали сразу три завода «от оборонки», причем «совместно делали»: один завод производил «механику», другой — «электронику», а на третьем заводе делались шикарные акустические колонки. Вот интересно: динамики в СССР делались высочайшего качества, думаю, что некоторые уже были лучшими в мире — а вот нормальных колонок еще очень долго (в моей прошлой жизни) Союз сделать не мог. Не потому не мог, что не мог, а потому что ими просто никто не занимался — а теперь (когда я заводам закупила очень непростое импортное оборудование и пообещала за разработку заплатить живыми деньгами) занялись и сделали.

Интересно, что очень непростую «вертушку» завод Орджоникидзе делал вообще в качестве отхода от производства какого-то реакторного оборудования ( от атомных реакторов). Точнее не отхода, а в качестве «попутной продукции»: я им парочку уникальных швейцарских станков привезла, но реакторов-то не очень много делалось, вот они станки в свободное время для этого и использовали. И вертушка получилась просто шикарной: там отдельным стробоскопом точность скорости вращения устанавливалась до десятой доли процента (а мотор запитывался от «моего» генератора плавающей частоты), давление алмазной иглы на пластинку было всего около четверти грамма, а качество звука было лучше, чем у кого-либо в мире (я имею в виду именно поступаемого с вертушки на усилители, хотя и усилки были полностью «на уровне»).

Изделие горьковчане хотели по простоте душевной назвать «Электроникой» с каким-то номером или даже «Волгой», но я им сказала, что особо выпендриваться не стоит и предложила название «Феникс» — и они со мной спорить не стали. Правда, выпускали «Фениксов» пока еще очень мало, по паре штук в сутки — но при цене в полторы тысячи рублей эти проигрыватели пользовались спросом весьма ограниченным. А когда производство только начиналось, Александр Николаевич думал, что их в СССР вообще никто покупать не будет и поэтому большую часть выпуска запланировал иностранцам продавать (и даже Внешторг соответствующие контракты подписал) — а теперь на меня давил, чтобы я как-то где-то еще станков прикупила, чтобы их делать тысяч по пять в год, или даже по десять. И я под эту «музыку» с французами и договорилась о закупке нового радиозавода. Что тоже вышло довольно смешным: французские изготовители тех же проигрывателей были категорически против появления нового конкурента, а вот станкостроители решили на вопли соотечественников начхать и контракт на поставку завода мало что подписали, так еще постарались его досрочно исполнить: привыкли уже, что Гадина много всякого закупает и предпочтение отдает тем, что мои хотелки быстрее удовлетворяет.

По этой же причине они и ограничения КОКОМ проигнорировали, точнее, их «хитро» обошли: в контракте параметры некоторых станков указывались сильно заниженными, но так как их завод «дерьма не производил», они поставили то, что мне и требовалось, только по документам станки были «более низкого класса». Но мне-то не бумажки нужны были, а уж как буржуи среди себя выворачиваться из ситуации будут, меня интересовало крайне мало. То есть вообще не интересовало пока, а вскоре даже теоретически интересовать не будет: наши отечественные станкостроители (не на заводах, а в очень непростых НИИ) мне сказали, что «если ваши системы числового управления будут работать так, как вы обещаете, то через пару лет по качеству станков мы уже почти всех в мире обгоним». И я даже сделала вид, что им поверила. То есть что некоторые станки буржуев превзойдут, я и не сомневалась, но вот делать «вообще все свое» было крайне накладно, строить новый завод чтобы выпускать в год пару станков явно бессмысленно, их проще и дешевле все же купить у тех, кто их уже делает. Пока проще, а вот немного погодя можно сделать так, что таким изготовителем будет уже советский завод… но это все же в не самой близкой перспективе проделать получится. А я на столь далекие перспективы все же не закладывалась… хотя с какой стороны на этот вопрос посмотреть: кое-где я на «перспективу» заложила столько, что аж самой страшно становилось. Но — приятно, под лозунгом «у меня на сердце радость: я кому-то сделал гадость». Я же Гадина, мне такое буквально на роду делать положено. Точнее, все же на совершеннолетии, чучелкой положено, а я просто исполняла чучелкино предназначение…

Кристофер Реберн и Джеймс Маллинсон сидели в офисе с очень унылыми физиономиями, и им было от чего впасть в уныние: пришлось отозвать из продажи только что выпущенный альбом и вместо ожидаемой выручки в сотню тысяч фунтов пришлось списать почти сорок тысяч. А еще придется списывать восемнадцать тысяч, истраченных на подготовку нового сингла — и ведущим продюсерам руководство компании «Decca» это вряд ли просто так спустит с рук. Поэтому, когда секретарь зашел в офис и доложил «эти пришли», Крис в очень простых выражениях высказался в том плане, куда визитерам следует отправиться, однако Джеймс его остановил:

— Пусть зайдут. Мне будет очень интересно взглянуть на их физиономии, когда они поймут, что мы их раскусили.

— Даже самое большое удовольствие от созерцания их физиономий не компенсирует наших убытков.

— Да, но юридический отдел уже подготовил регрессивные иски и они там выяснили, что мы получим с них все до пенни: у них есть кое-какое имущество и мы их гарантированно разденем до нитки, заодно и неполученную прибыль частично вернув. А если нам все же удастся с этими американцами договориться… ведь Тим-то в этом плане чист, и его можно будет все же использовать как мы задумали.

— Если удастся…

— Думаю, что все же получится: эти янки не дураки, они большую часть зарегистрированной их лейблом музыки продают третьим сторонам. Правда, забирая минимум двадцать процентов с выручки, но это все равно позволит нам очень неплохо заработать. Но и они получат очень много, причем вообще ничего не делая для этого, я подписание бумаги всерьез работой не считаю.

— Но договариваться придется не только с американцами, даже не так: сначала придется договариваться с этой русской девицей.

— Не думаю, что она сможет возразить, скорее всего ее даже спрашивать никто не станет. Я в принципе не верю в то, что эта девица может в день сочинять по пять и даже по десять песен, «Бета» ее скорее в качестве ширмы использует для очень большой команды композиторов.

— Джеймс, ты заблуждаешься, эта девица — может. Может и пять песен сочинить, и гораздо больше, если ей надо будет. И я уже не говорю о том, как она фильмы снимает — а об этом уже легенды ходят. А что касается музыки — я был на ее концерте в Альберт–холле и сам видел, как она музыку сочиняет буквально на лету. Именно сочиняет, а ее детский оркестр умудряется сразу то, что она сочинила, исполнить. Я специально узнавал у русских, точнее у специалистов по России и там уж точно никто не сомневается в ее способностях. Ведь ей советские коммунисты платят миллионы каждый месяц, а их «Мелодия» больше половины пластинок с ее произведениями издает! Она вообще чокнутый гений… но американской компанией руководит все же ее родной дядя, так что если попробовать договориться через него…

Он не договорил: дверь открылась и секретарь впустил двух молодых людей. Лица визитеров были очень довольными, а один их них держал в руке бобину с пленкой:

— Мы подготовили демонстрационную версию всех остальных арий, надеюсь, вам они понравятся.

— Я в этом уже уверен, даже больше скажу: они меня привели в восторг. А вот все дальнейшее к вам, Тим, не относится, так что можете мои слова пропустить мимо ушей. А я перейду сразу к сути: с глубоким прискорбием вынужден констатировать, что «Бета Энтертейнмент» подала на Декку в суд за плагиат: «Any Dream Will Do», точнее, музыка этой песни была официально зарегистрирована в комитете по авторским правам Советской России еще осенью шестьдесят шестого, а в шестьдесят седьмом пластинку с музыкой ограниченным тиражом выпустила Свердловская студия звукозаписи. Мы бы даже не выдвигали к вам претензий: вы теоретически могли ее услышать где-то и, сами того не осознавая, просто повторить столь приятную мелодию. Такое бывает, особенно, если композитор не осознал, что и где он услышал. Но теперь мы уже отпечатали тираж нового альбома и изрядно потратились на подготовку сингла — и вдруг выясняется, что вся эта музыка не просто где-то зарегистрирована, но и в начале октября выпущена на пластинках! В Советском Союзе выпущена…

— Но я же ее еще в июне написал…

— Верно, однако сама музыка была создана еще в начале весны, а с мая месяца сразу несколько ведущих советских поэтов сочиняли для нее слова. Нам удалось получить — от «Беты» — изготовленные в мае для поэтов диски с записью одной музыки, без слов — и у нас теперь нет ни малейших сомнений, что русская опера под названием «Вася Пупкин в колхозе», написанная мисс Гадиной, по каким-то таинственным причинам полностью повторена в том, что вы нам пытались подсунуть!

— Но я никогда…

— Мистер! Наш юридический отдел уже подготовил регрессивный иск, поскольку юристы компании не сомневаются, что дело «Бета» выиграет. Вы можете, чтобы избежать судебного процесса, просто вернуть нам потраченные деньги в размере восьмидесяти двух тысяч фунтов, а если суд все же состоится, то вам придется оплатить и все судебные издержки — а мы нашим юристам платим достаточно, чтобы такие дела не проигрывать. Я некоторым образом уважаю вашу любовь к русским пионерским и комсомольским песням, но бизнес есть бизнес… вот, ознакомьтесь с договором об урегулировании спора. И жду вас с ответом завтра, а чтобы вам лучше и быстрее думалось, я вам даю еще и русский альбом с «Васей Пупкиным». И надеюсь, что завтра в полдень мы с вами встретимся еще раз… в последний раз. А вы, Тим, останьтесь, есть разговор. Если у нас получится с этой русской аргентинкой договориться… а вас, мистер, я больше не задерживаю. Не забудьте захватить экземпляр договора… и альбом тоже все же захватите, он вам точно пригодится…

А спустя час выгнанный из офиса «Декки» молодой композитор с легкой дрожью в руках поставил переданный ему русский диск на проигрыватель, и как бы дополнительной насмешкой судьбы было то, что и проигрыватель был русский, «Феникс»: он любил слушать музыку в идеальном качестве и купил это чудо музыкальной техники. А затем с огромным недоумением слушал, как кто-то играл то, что он придумал совсем еще недавно, причем играл великолепно: было понято, что записи предшествовали долгие репетиции. И музыка была знакома до слез, а вот слова… Эндрю не знал языка, на котором пели эту арию, но наверняка смог бы повторить ее практически без акцента, тем более что и слова звучали очень просто: «Наш колхоз, наш колхоз выполнил план по надою коз». А на темно-синей обложке альбома золотом горели кириллические буквы: «Вася Пупкин — Суперстар»…