Золотко партии

Глава 14

Ребятишки из Фрязино сотворили небольшое, но очень показательное чудо, и на Калининском проспекте в Москве повесили телевизионный экран размером девять на двенадцать метров. Светоиодный экран, и каждый пиксель этого экрана (он устанавливался на плату отдельно) собирался из двадцати четырех светодиодов трех основных цветов и был размером полтора на полтора сантиметра. Но в пикселе не одни диоды были, там еще и довольно непростая схема стояла, которая «держала» подаваемые по сигнальным линиям на него цвет и яркость до тех пор, пока не приходил новый управляющий сигнал, а для управления экраном фрязинцам пришлось собрать специальную вычислительную машину. И «чудо» как раз в этой машине и заключалось: ее собрали на интегральных микросхемах. Простеньких, в каждой схеме помещалось всего по несколько сотен отдельных элементов — но это уже были именно микросхемы, причем изготовленные по новейшей технологии!

А для серийного воплощения этих технологий в далеком «заштатном» Тобольске, который в древние времена был практически столицей всей Сибири, начал строиться огромный завод. Правда, если на завод этот посмотреть снаружи, то размерами он точно не поражал и единственное, что могло удивить «внешнего наблюдателя», так это специально для завода строящаяся электростанция: завод должен был электричество жрать как не в себя. Потому что там собирались производить очень непростые полупроводниковые приборы и только для работы форвакуумных насосов требовалось (потребуется) с десяток мегаватт мощностей. А сколько электричества на основанное производство будет нужно, я и понятия не имела, знала только, что овердрфига. И знала потому, что Александр Николаевич отдельно попросил меня через бабулю закупить у немцев несколько мощных генераторов — ну, если получится. Правда, в Тобольске иностранщину ставить никто и не думал, но вот поставить творения сумрачного тевтонского гения туда, откуда «переносились» генераторы отечественные, было бы неплохо.

А с Германией (точнее, с ФРГ) у бабули отношения наладились довольно неплохие и в чем-то даже «родственные»: ее племянница Мария Агустина вышла замуж на немца, из числа переселенцев, и в конце пятидесятых с мужем переехала в Германию, а теперь она стала хозяйкой небольшой чисто торговой компании, размещавшей бабулины заказы на местных предприятиях. А так как заказов было много, она пользовалась в этой Германии довольно серьезным уважением в промышленных кругах и у нее часто получалось заказывать даже то, что для советских представителей было невозможным «по политическим причинам». Однако политика — политикой, а бизнес — бизнесом, и за деньги немцы из ФРГ все же согласились, что если аргентинская мультимиллионерша хочет поставить электростанцию на территории СССР, то эта электростанция все равно может считаться аргентинской. А откуда аргентинская бабка берет деньги на ее строительство, никому было неинтересно.

А аргентинская бабка (точнее, ее племянница) получала от продажи аргентинских же товаров в ФРГ. В основном — от продажи совершенно аргентинской недорогой одежды и обуви. Ведь каждому понятно, что если ткань ткется из аргентинского хлопка, а обувь шьется из аргентинской кожи, то считать такую продукцию китайской может только откровенный идиот, ведь все сертификаты на товары были именно аргентинскими! У бабули этот вид бизнеса оказался самым прибыльным (если, конечно, не считать ее совершенно феноменальные доходы от продаж музыки, фильмов и книг): немцы-то денежки считать умели очень неплохо, и если та же рубашка из чистого хлопка в магазине стоит вдвое дешевле, чем вонючая потная синтетика отечественного производства, то тут и выбирать не приходится. А так как обувь вообще была самых модных итальянских фасонов, то торговые сети просто в очередь в офис Марии Агустины выстраивались.

Но там очередей было несколько: еще одна очередь выстроилась из изготовителей разного текстильного оборудования (причем не только германских, там и австрияки в очереди стояли, и французы разные с бельгийцами, и итальянцы). И очередь эта было довольно длинной: «бабуля» массово закупала станки трикотажные, ткацкие, прядильные, еще какие-то — и немцев даже не очень сильно смущало то, что при покупке очередной партии станков бабуля одновременно получала и лицензию на самостоятельное производство запчастей к ним и даже таких же станков целиком. Потому что были абсолютно уверены: в том же Китае еще лет десять наладить такое производство не смогут, так что в обозримом будущем придется аргентинской старушке и запчасти целыми вагонами покупать, и без новых станков она точно не обойдется. Тем более, что к весне она таких лицензий получила уже на примерно две с половиной сотни наименований разного текстильного оборудования, а вот чтобы его производить самостоятельно, потребуется столько заводов понастроить, что Китаю лет двадцать на это понадобится, да и то, если там получится свое станкостроение толком наладить…

Но немцы не учли одной мелкой детали: Китай — это, конечно, ни разу не индустриальная держава, однако бабуля-то лицензии не для Китая покупала, а «для себя». А когда у старушки есть денежки в достатке, то нужные заводы очень несложно купить там, где промышленность станки разные уже делать научилась. И получилось забавно, ведь бабуля для управления своей компанией набрала людей, в бизнесе неплохо разбирающихся, в том числе и в «международном разделении труда» и конкуренции между странами. Так что станки для завода по изготовления «итальянских» трикотажных станков были приобретены в Австрии, для германских жаккардовых станков быстро и недорого сделали янки, а немцы радостно поставили комплектный завод по производству итальянских же станков для обувной промышленности. И три этих завода бабуля выстроила в Росарио, а к лету все три уже и начать работу были должны. Правда, чтобы они всерьез заработали, опять требовалось дофигищи электричества, так что пришлось бабуле и новую электростанцию в Росарио строить (и ее как раз немцы уже в марту закончили).

Думаю, немцы у себя громко ржали, когда эту станцию делали: она работала на мазуте или на газе — но вот чего-чего, а газа природного пока что в Аргентине на было. И мне бабуля в разговоре на эту тему примерно это и высказала, а я ей популярно объяснила, почему станцию именно такую строить следует. И бабуля тоже посмеялась, сообщив мне, что она знала, что у нее внучка — просто гений, но, мол, она просто не ожидала, что моя гениальность настолько широка. А она — да, широка была: я же «все помнила» и вовремя пару слов на собрании, где мне товарищ Шелепин про нужду в электростанциях сообщил, произнесла. Простых слов, и совершенно цензурных, а в ответ услышала слова совсем иного рода — правда, не в качестве ругани такой гениальной меня, а в качестве выражения восторга от моей сообразительности. Я и такой оценке моей непревзойденной гениальности порадовалась, хотя выражение восторга закончилось «просьбой» еще миллионов десять-двадцать в твердой валюте где-то нарыть. Но деньги — это всего лишь циферки на счетах, и циферки эти увеличить несложно — если на обращать внимание на то, что китайцы на фабриках вкалывали как роботы. Но они же за зарплату (по китайским меркам весьма высокую) вкалывали, к тому же их и кормили (опять же по китайским меркам) как на убой…

Опять же, в Германию массово шли уже советские электробытовые приборы. Самым большим спросом пользовались стеклянные электрочайники, но и микроволновки, несмотря на их дороговизну, тоже там на прилавках не залеживлись. Причем и то, и другое немцы в принципе могли бы делать не хуже советских — ни низзя! Я (через Васю, естественно) запатентовала «дисковый нагреватель» и микроволновку (не японской конструкции) в США, а ФРГ была страной оккупированной, в ней американские патенты защищались даже сильнее отечественных, так что пока на рынке только наша продукция там «спросом пользовалась». Поэтому я всю весну проходила в общем-то довольная.

А недовольство мое лишь в одном проявилось: я выяснила, что передать свое умение «управлять людьми» невозможно — хотя и из этого я кое-что позитивное извлекла. Когда я попробовала провести эксперимент над Светланой, я ее «увидела» в совершенно «новом свете»: на темном контуре ее тела я заметила сразу восемь светящихся точек. Самая яркая была как раз на лбу, еще две, послабее, были на запястьях, две на щиколотках (что для меня все же особого интереса не представило), две за ушами и одна чуть ниже бугорка на черепе в том месте, где начинается шея. И, проведя еще один «эксперимент», я узнала, что «перехватить управление» у меня получается если одновременно коснуться как раз двух точек на запястье — а это для меня открывало и новые возможности. Ведь часто людей в лобик целовать оказывается неудобно, а вот просто за руки взять… Правда, «контакт» через запястья получалось установить несколько медленнее, но мне же за скоростью тут гнаться и нуждочки не было…

В самом конце мая меня дополнительно порадовали вести из Фрязино: они все же сумели добиться светимости синих светодиодов на уровне около восьмидесяти люмен на ватт. Довольно неплохо, на уровне лучших газоразрядных (то есть конкретно ксеноновых) ламп, но тут и цена должна была получиться на порядок (а то и на два) меньше, и ртуть вообще не используется. А ведь в Тобольске-то завод полупроводниковый уже строится, и строится он как раз под фрязинские технологии… правда, когда его запустят, вообще никто сказать не мог. Но ведь наверняка запустят, а буржуи о том, как там что делают, еще очень долго не узнают: товарищ Семичастный за «секретностью» следил строго.

Вообще эта троица (Брежнев, Шелепин и Семичастный) очень хорошо страну вперед вели. Леонид Ильич занимался теперь исключительно «идеологией», Александр Николаевич — управлял всем хозяйством страны, а Владимир Ефимович строго следил, чтобы первым двум никто не мешал. И результат получался довольно интересным, и для меня он был тем более интересным, что в структуру народного хозяйства стали довольно быстро возвращаться «устаревшие антинародные сталинские методы». Например, снова начали возрождаться МТС (куда колхозы могли передать свою технику «по остаточной стоимости») — и уже советское сельское хозяйство стало довольно шустро развиваться. Ведь теперь колхозам не было нужны самостоятельно следить за исправностью этой сельхозтехники и тратить огромные средства на неумелый ее ремонт: на МТС и запчасти всегда было в достаточных количествах, и рабочие там были профессиональные, станки тоже туда отправляли самые лучшие — и, по подсчетам специалистов Госплана, в Союзе потребность в тракторах сократилась практически вдвое. Но пока что тракторные заводы никто закрывать не собирался, просто экспорт тракторов заметно вырос. Потому, что желающих разжиться тракторами в мире было достаточно, а советские трактора, хотя и были попроще некоторых иностранных, и они менее экономичными, но они были надежными, как трактор (не зря эта поговорка в Союзе возникла) и гораздо более дешевыми. Например, «Беларусь» была втрое дешевле аналогичного «Джона Дира» — и все, у кого избытка денег не было, радостно советские трактора покупали.

Правда, их брали и те, у кого денег вообще не было, те же китайцы например — но с ними расчеты велись уже по бартеру, и в СССР становилось все больше товаров довольно экзотических. В мае на советских прилавках впервые стало бананов столько, что народ перестал за ними в километровые очереди выстраиваться, массово стали появляться ананасы и манго, и даже иногда в магазинах стали продаваться кокосовые орехи. Да и прочей экзотики стало завались, я как-то в соседнем магазине (все в той же булочной, в кондитерском отделе) прикупила варенье из жаботикабы и бутылку гуавагого ликера (причем изготовленного на московском ликеро-водочном завода). И мне продавщица с легкой печалью в голосе сообщила, что ящик ликера из асаи «час назад какой-то незнакомый мужик купил» — но уже то, что такой тоже появился, меня порадовало.

В принципе, все это было именно «экзотикой», но и «простого товара» тоже стало в магазинах заметно больше. Насколько я знала, товарищ Шелепин (в отличие от Хрущева и особенно в отличие от Косыгина) считал своей первоочередной задачей «насыщение потребительского рынка», причем насыщать он его старался вещами качественными. И за это он не пользовался любовью у многих руководителей промышленности и еще большего количества директоров разных заводов легпрома: по новому постановлению эти заводы получали деньги за свою продукцию только после того, как она в магазинах продавалась. Если она продавалась плохо, то из выручки за такую продукцию перед перечислением ее предприятиям еще и вычитали «дополнительные торговые расходы». Ну а если ее просто на предприятие возвращали, то с предприятия еще и вычитали деньги за перевозку ее «в оба конца». А это любви к нему не прибавляло — зато как раз всякого дерьма на полках магазинов каждый день становилось все меньше.

А так как этот принцип распространялся вообще на все предприятия, то и среди «непроизводственных дерьмоделов» случился припадок ярости: авторам не пользующихся спросом книг деньги платить совсем перестали, их издательства даже под страхом смерти печатать больше не хотели (потому что если издателей таких не забьет руководство, то они и сами с голодухи сдохнут). И то же самое случилось с «заслуженными работниками искусств» из Союза композиторов: «Мелодия» теперь их пластинки выпускать перестала. Ну, товарищам с «Мелодии» такой трюк ущерба не нанес, ведь была в стране мелкая Гадина, в одно лицо обеспечивающая выполнение и перевыполнение (теперь почти что вдвое) плановых заданий по продажам пластинок.

Екатерина Алексеевна теперь уже полностью свое отношение ко мне поменяла, хотя «моя» музыка ей по прежнему большей частью не нравилась: когда намечался спад продаж в «Мелодии», она мне уже лично звонила и просила «что-то популярное срочно народу дать». А я что, что не жалко, дать я точно могу много всякого. Тем более что у меня сам собой сформировался «коллектив единомышленников» (точнее, «штатных поэтов-песенников»). Тот же Дербенев, затем и Добронравов Николай Николаевич к группе товарищей подключился. А всего в команде у меня было уже человек десять (и две молодых дамы с небольшими погонами под платьем неплохо мне помогали в деле сочинения песен на английском и на французском). А вот об испанском мне самой приходилось заботиться: просить у Владимира Ефимовича «испаноязычного поэта-песенника» я сочла откровенным хамством. Ведь я же «песни на иностранных языках не думая сочиняла», а испанский-то у меня вообще «родным» считался! Я и этих двух милых дам выторговала у Семичастного под предлогом «не сочинения чего-то мне непонятного, что может прозвучать с антисоветским уклоном»…

И все эти поэты и поэтки неплохо неплохо так пополняли мой скудный рублевый бюджет, да и валютный не давали до донышка высосать: все же некоторые песни мне концептуально не нравились и я предпочла на хорошую музыку накласть другие, более, что ли, качественные слова. Но основную работу они все же вели именно на русском языке, и теперь решали исключительно непростую задачку: я им подсунула музыку, вкратце «обрисовала» тему, пропела буквально пару строф — а остальное предложила им самостоятельно сочинить. И за эту непростую работу взялись (причем совместно) как раз Николай Николаевич Добронравов, Леонид Дербенев и Владимир Харитонов. Я, честно говоря, даже не представляла, как они промеж себя такую работенку поделили, но они мне поклялись, что «не опозорят музыку и к осени продукт подготовят». Ну и слава богу: лето стремительно приближалось, а на лето у меня планы были крайне напряженные, причем почти все были связаны с «территорией потенциального противника». А там теперь правил Никсон…

Владимир Ефимович, повернувшись к Леониду Ильичу, во второй раз повторил:

— Я, откровенно говоря, вообще не понимаю, откуда наша золотка черпает передаваемую нам информацию.

— Ну она же тебе уже сто раз повторяла откуда: у нее, как она сама любит говорить, стопятьсот подруг замужем за разными деятелями, и подруги эти очень любят делиться всякими сплетнями.

— А я не по поводу разных предателей, и даже не по поводу разных политических катаклизмов, о которых часто информацию таким образом получить представляется делом крайне маловероятным. Но тут хотя бы можно считать, что некоторые дипломатические работники на самом деле дома держать язык за зубами не умеют. А вот по поводу новейших технологий… Мы провели работу, причем я считаю, что провели ее просто блестяще — и теперь я могу с уверенностью говорить, что в США никто даже не собирался заниматься исследованиями, о которых она сообщала как об уже полностью завершенных разработках. По крайней мере в области производства светодиодов голубого свечения за Западе ничего неизвестно, а относительно этих, как их, микропроцессоров в Калифорнии пока еще только приступают к исследованиям по части серийного производства микросхем с… сейчас, у меня записано… с топологией в десять микрон. А она предоставила документацию, позволяющую в массовом производстве использовать топологию в шесть микрон и даже в три микрона! И больше того, она даже схемы таких процессоров принесла, причем не электронные, а сразу… да, топологические!

— И что ты хочешь этим сказать?

— По единодушному мнению наших специалистов эти схемы Гадина сама придумала, вот что.

— Ну, схемы для видеомагнитофонов она действительно большей частью сама разработала, у нее по части полупроводниковой электроники талант все же незаурядный.

— Ну да, это-то верно… но тут она нарисовала схему, в которой использовано шесть тысяч транзисторов, и чтобы просто в ней разобраться, наши инженеры — заметь, очень талантливые инженеры и с огромным опытом работы — потратили почти четыре месяца. И пришли к выводу, что даже коллективу разработчиков из двух десятков специалистов такую разработку быстрее, чем за год не провести!

— А эти твои специалисты уверены, что эта схема вообще хоть как-то работать будет?

— Вот это-то их так и удивило: схема, по из словам, совершенно рабочая, причем, судя по проведенным во Фрязино исследованиям, она будет прекрасно работать на частоте до одного мегагерца, а возможно, и на полутора мегагерцах. А если по такой же технологии выполнить и микросхемы машинной памяти…

— Ты мне на русском поясни.

— Система управления ракеты вроде Р-16 поместится в коробку от печенья, и для перенацеливания ракеты потребуется буквально две минуты. Если на этих микросхемах изготовить систему управления МиГ-23, то самолет сможет — чисто теоретически, конечно, там еще и программы нужные потребуется написать — боевое задание вообще без летчика выполнить и самостоятельно на аэродром вернуться.

— Вот это уже интересно… это наше золотко тебе о таком применении микросхем рассказала?

— Если бы! Ей они нужны — ты просто не поверишь — чтобы делать автоматические утюги, которые, если хозяйка забудет их с белья снять, это белье не прожгут! И для стиральных машин, чтобы в них под каждый вид белья отдельную программу стрики устанавливать! А больше всего эти микросхемы ей нужны, чтобы автоматически в театральных залах светом управлять! Она уже у Пилюгина разместила заказ на автоматику управления софитами…

— Странно, вроде на дуру она все же не очень похожа…

— Совсем не похожа, она специально скрывает назначение этой электроники. И если хоть кто-то случайно узнает, что все это по ее инициативе делается, то с нее и спрос простой: она же это для театральных сцен придумала, а кто ее задумку воплотил и как, она и понятия не имеет.

— Хитро… а ты мне это к чему все рассказал? Звезду все же хочешь золотке на грудь повесить?

— Да ей уже пора эти звезды там в два ряда вешать… я не о том. Она собирается летом в США отправиться, и я вот думаю: отпускать ее или нет.

— Раз она секретоноситель…

— Я все же склоняюсь к мысли, что она все эти секреты все же из-за бугра таскает. И что она может принести в следующий раз… тут ведь что получается: и хочется, и колется.

— Я думаю… я думаю, что пусть едет куда хочет. Прикрытие у нее… легенда абсолютно железная, да к тому же она, кроме всего этого, еще и деньги там гребет лопатой. Ты с ней все же еще раз поговори насчет вступления в партию…

— А у нее один ответ: не хочу платить такие партвзносы.

— Ну да, с ее-то доходами… но она все доходы свои все же не на себя тратит, себе только на еду и шмотки берет, а на все остальное… Пригласи ее ко мне, думаю, мы с партвзносами вопрос уладим. У нее официальная зарплата какая?

— Сто тридцать в школе и еще семьдесят вроде во Дворце культура как кружковода на полставки…

— Я думаю, что с официальной зарплаты пусть партвзносы и уплачивает. А с гонораров ее безмерных… как ни крути, а на общественные нужды она денег тратит куда как больше, чем у нас зарабатывает, а с подарков родной бабушки партвзносы брать все же неприлично. Так что решим вопрос, ты ее ко мне только в гости пригласи. Она хоть и Гадина, причем законченная, но далеко не дура, мы, я надеюсь, договоримся…

— Договоритесь. Но только когда она уже обратно из США вернется: у нее вылет на послезавтра намечен. И сам ты ей тоже не звони: я-то испанского не знаю, а ты-то… мне, конечно, интересно, что она на испанском говорит в таких случаях, но интерес сугубо, скажем, научный. По части науки лингвистики — а ты у нас вообще не лингвист…

Вася мне поляну подготовил качественно, и восьмого июня в Астродоме в Хьюстоне состоялся долгожданный концерт. Ну да, с семьюдеятью двумя тысячами зрителей, так что только за билеты выручка (за вычетом расходов на аренду стадиона) слегка превысила семьсот тысяч баксов. Но, мне кажется, никто из собравшихся зрителей о деньгах, за билеты заплаченных, не пожелал: я «для разогрева» выпустила на сцену группу из двенадцати всего человек, и «Люди в скалах» как раз и отыграли полностью альбом, скромно названный «People in Rock» — а я альбом «темно-фиолетовых» им вообще «as is» «сочинила», причем перед выходом на сцену я парням еще и руки горячо пожала. А в качестве основного действа концерта «Rising of Planet» выдали несколько модицифированную «Стену», которая в новой интертрепации теперь называлась «The War» и была насквозь антивоенной. На публику концерт произвел ошеломляющее впечатление и на выходе народ раскупил полсотни тысяч уже отштампованных альбомов (обоих коллективов, и дисков всем желающим еще и не хватило — так что пришлось тем, кому пластинок не досталось, выдавать специальные «сертификаты», по которым им домой должно будет присылаться специальное приглашение в ближайший офис «Блокбастера». Но тем не менее с одного концерта получилось сразу слупить миллион денег — и это было хорошо, потому что подготовка к съемкам сериала тоже в копеечку влетела.

Ведь основное отличие именно сериала от ситкома заключается в том, что в сериале есть полностью законченный сквозной сюжет, а еще он отличается от ситкома тем, что он сразу с начала и до конца снимается до того, как его в телевизор пихают. А это значит, что нужно заранее и все декорации подготовить, и насчет «открытых локаций» договориться, и пленку сразу на все приобрести — а это стоит изрядных денег. Зато я смогла — поскольку все было готово — сорок серий отснять вообще на неделю!

А народ — он во всем мире одинаковый, и очень любит толпиться и смотреть, как кино кто-то снимает. И в одной такой толпе я увидела какую-то соплюху: не самая уродливая девчонка лет десяти стояла (вероятно, рядом с отцом) и потягивала сигарету. Я не удержалась, подошла к ним, поговорила — и отложила возвращение в Москву еще дней на десять: у меня появилась мысль, что разжиться «Оскаром» тоже будет не вредно. А вот получится ли? Надеюсь, что получится, причем не одним. А то, что я этим слегка так нагажу сразу нескольким деятелям Голливуда… Ну дык я же Гадина, у меня судьба такая: людям гадить. Но — исключительно плохим. Зато — по-крупному, я не мелочи размениваться точно не собиралась. А раз уж звезды в соответствующую фигуру сложились, то кто я такая, чтобы против них переть? Я против них переть не стану, а слуплю еще один мешочек денег с буржуев, причем тоже явно не один. Ну и статуэтку на полку дома поставлю. Две. А лучше три статуэтки, импортных: нравятся они мне, буду дома ими орехи колоть…