Золотко партии

Глава 12

КПД лампочки накаливания составляет что-то около шести процентов, а у люминесцентной — уже в районе двенадцати. Казалось бы: вот она, выгода прямая! И тот энтузазизьм, с которым люминесцентные лампы внедряли (по счастью, в основном все же в производственных и общественных помещениях), вроде как показывал, что руководители страны на этакую экономию клюнули. Но простого советского руководителя каждый мелкий жулик обмануть может, так как не были эти руководителями специалистами по всем вопросам. Например, не были они специалистами по люминесцентным лампам.

А ведь давно известно: чтобы человека было легко обмануть, ему нужно сообщать исключительно правду и ничего, кроме правды. Но не всю правду — а с этими лампочками жулики от электрической промышленности умолчали о нескольких мелких деталях. И первая заключалась в том…

Лампочка накаливания ведь как работает? По проволочинке течет ток и проволочинка нагревается. А от нагрева ее сопротивление быстро увеличивается — и когда лампочка уже вовсю светит, ее сопротивление становится таким большим, что ток через нее уже не увеличивается и лампочка не перегорает. Простая физика тут стоит на страже интересов потребителя, и эта физика — молодец! А вот с лампами люминестцентными (суть — газоразрядными) картина строго противоположная. Чтобы газ внутри засветился, его нужно ионизировать, но чем ярче этот газ внутри лампы светится, чем больше он ионизируется– и тем меньше получается его сопротивление. И получается картинка в принципе неприглядная: чем больше ток, тем меньше сопротивление, а чем оно меньше, тем сильнее вырастает ток. Так что если такую лампочку просто в сеть включить, то она вообще короткое замыкание устроит (да еще при этом и взорвется). Но люди-то — народ хитрый, и они придумали ограничитель тока, который сам уже «работает в обратом направлении», то есть чем больше через него ток течет, тем сильнее он этот ток ограничивает. Примитивный ограничитель, простой индукционный дроссель эти хитромудные изобретатели поставили. Но у дросселя тоже есть свои приятные свойства, и первое заключается в том, что он жужжит противно. Не потому, что его сердечник, из кучи стальных пластин сделанный, кто-то поленился потуже затянуть, а из-за того, что сталь под воздействием переменного тока переменно меняет свои размеры. Магнитострикция это называется, и от нее никуда не убечь, потому что это тоже физика, а физику обмануть низзя!

Но и хрен бы с этим шумом, особенно в каком-нибудь шумном цеху — но дроссель мало что жужжит, так он еще и энергию потребляет. Не очень и много, но достаточно для того, чтобы экономию электричества довести где-то до десятка всего процентов. Однако все равно ведь экономия — или нет? Я уже не говорю о том, что арматура с таким дросселем весит как… много, в общем, так на изготовление дросселя нужна фигова туча меди. Причем медь должна быть катодная, так что если все вместе подсчитать, то оказывается, что эти светящиеся дубинки даже по энергетике качественным лампам накаливания проигрывают, а уж сколько нервов они изматывают людям…

Я примерно обо всем этом товарищу Шелепину и рассказала, а после этого показала ему придуманную уже мной лампочку. Не которую я «вспомнила», а лично мною придуманную! Точнее, я все же ее именно вспомнила, но раньше-то я ее как раз и придумала! Я вообще последние лет семь перед… встречей с чучелкой как раз лампочки придумывала. Очень непростые лампочки, но и простые компания тоже в виду имела, а тут как раз владельцы компании прикупили обанкротившийся заводик и решили «перезапустить его на базе новых технологий». И даже перезапустили — после чего завод обанкротился во второй раз. Но тогда его «сожрали» технологии конкурирующие, реально на порядки более эффективные — а сейчас у моей лампочки конкурентов (технологических) пока что в природе не существовало, так что был шанс новшество широко внедрить.

Собственно, я ничего нового и не изобрела, а просто сконструировала немножко другую схему управления как раз люминесцентными трубками. Три простых диодных удвоителя частоты, тиристорный ограничитель тока — вещи, в принципе известные. А газоразрядные лампы обладают уже по-настоящему приятным свойством: чем выше частота питания, тем выше у них КПД, и у «моей» КПД этот получался уже выше двадцати процентов. К тому же на четырехстах герцах и мигание глаз человеческий не замечал — но главным в моей показухе было то, что «новая лампочки» просто ввинчивалась в стандартный патрон от лампы накаливания. А в Брянске уже полностью перешли на производство кремниевых полупроводников, и нужные тиристоры там серийно выпускаться стали. Маловато, как и всегда, но у меня денежки на увеличение производства были, так что и этот вопрос был вполне решаемый. Потому что с капиталистами мы (а, точнее Вася) поступали как раз по-капиталистически: если можно им что-то втюхать подороже, то подороже и втюхивали, получая максимум прибыли и той самой пресловутой «прибавочной стоимости». А у меня лампочка получилась ну очень интересной: ей было плевать на напряжение сети (в определенных, конечно, пределах) и даже не частоту этой сети (то есть ей и пятьдесят герц годились, и шестьдесят, и даже — я на испытаниях проверила — она прекрасно горела и заявленный свет выдавала даже если частоту сети увеличить до ста двадцати герц.

Кроме того, если в обычную «трубу» пихали до трех граммов очень «полезной» для здоровья граждан ртути, то в новой ее требовалось меньше ста миллиграммов, причем эта ртуть там была в виде амальгамы — то есть не растекалась, если лампочку сдуру разбить. А еще там не требовался дефицитный вольфрам, так что с любой стороны моя лампочка была лучше всех существующих. Правда, и цена у нее получалась «лучше»: обычная стоила в пределах двадцати-тридцати пяти копеек, а это уже за два рубля по цене зашкаливала. Но если правильно лампочку народу подать (например, упирая на то, что обычная перегорает через пару сотен часов работы, а эта и три тысячи часов прекрасно светить будет), то картина вырисовывалась радужная. Хотя у меня уверенности в том, что наш народ радостно бросится такие лампочки покупать, у меня уверенности все же не было — однако если их тем же американцам толкнуть…

У американцев цоколи были другие, но как раз на это было плевать: у меня вся схема размещалась на двух «пятачках» размером в две копейки, такие в любой цоколь запихнуть проблемой не было. А насчет рынка… Я же говорила, что на этой тропинке кое-кто уже потоптался: какая-то американская фирма даже начала продавать газоразрядные лампы, вкручивающиеся в обычный патрон. А у них схема была еще «традиционной», с индукционным дросселем, и лампа весила больше полукилограмма, но буржуи и такие радостно покупали. Потому что для буржуя даже десять процентов «экономии на освещении» — это уже много, а у меня «экономия» получалась четырехкратная. Так что мировое господство по части домашнего освещения казалось близким — но была мелкая загвоздка: чтобы производство стало рентабельным, нужно было этих ламп делать на одном заводе не менее миллиона в год, а лучше вообще по миллиону в месяц — но даже завод на миллион ламп в год должен был обойтись миллионов в двадцать очень даже полновесных рубликов (а на миллион в месяц — втрое дороже). Но вот как раз с рублями у меня было исключительно грустно: ведь это с капиталистами Вася играл по капиталистическим правилам, а я в Союзе играла по правилам уже социалистическим. А принципиальная разница между социализмом и капитализмом как раз в собираемой мною в закордонье «прибавочной стоимости» и заключалась: при социализме такого понятия вообще нет!

При социализме все основные товары народу продавались строго по себестоимости — а мои огромные по советским меркам «авторские» тоже были частью этой себестоимости. Небольшой частью, так как в себестоимость включались и расходы страны на поддержание штанов (то есть на то, чтобы рабочие имели бесплатную медицину, жилье опять же, чтобы армия этот народ защищала), в том числе и на создание новые предприятий. Вот только на что тратить последнюю часть этой себестоимости, решали как раз государственные чиновники, а производитель товара а теории на это влияния оказывать не мог. Прямого влияния, а вот косвенное, путем «переубеждения работников планирования» кое-кто влиять все же мог, собственно для этого я и устроила показ новой лампочки.

И лампочка у него острой неприязни не вызвала, он даже сказал (после моих объяснений про «энергоэффективность»), что завод строить можно и нужно, причем полностью за государственный счет, но… Ему очень не понравилось то, как я собиралась за этот завод расплачиваться. Им (я имею в виду всех советских руководителей) вообще мои расчеты с рабочими и инженерами не нравились, но пока я на это проматывала свои рублевые гонорары, они молчали: я же денежки честно получила и имела право их тратить как захочу. А вот когда я столкнулась с тем, что мне рублей остро не хватать стала, и попросила руководство мне мешок валюты просто на рубли поменять — тут-то хай и поднялся. Серьезный такой хай…

Вообще-то поменять сколько угодно иностранных денег на рубли проблемой не было, я этот трюк уже неоднократно проделывала — но меняла-то я всякие фунты с долларами и марки с франками и гульденами на рубли безналичные, а тут мне потребовались самые что ни на есть наличные, в новеньких хрустящих бумажках. Или в стареньких и потертых — но именно что наличных. Потому что я всем, кто мои заказы выполнял, в добавление к зарплатам еще и «персональные премии» выдавала. За «особо важные» для меня работы — сертификатами Внешпосылторга, а в основном — простыми советскими деньгами. Но пока я эти деньги раздавала мелкими порциями, на это глаза закрывали — а тут я решила раздать сразу десятки миллионов! Причем вообще не по ведомостям и не изымая и выплачиваемых сумм налог на бездетность, профсоюзные и партийные взносы — то есть откровенным подрывом устоев приготовилась заняться! И мне именно в такой форме Александр Николаевич на мою просьбу «доллары поменять» и ответил. То есть не совсем в такой:

— Елена Александровна, вы все же, как я вижу, еще не окончательно вписались в советскую действительность…

— А вот и нет, это вы из нее почти выписались. Как там классики говорили? Каждый труд должен быть оплачен пропорционально нанесенному этим трудом ущерба государству и его жителям, вот как — и я с этим утверждением полностью согласна.

— Какого ущерба?

— Нанесенного государству. Этот завод — когда его запустят — будет американскому государству наносить ущерб в размере доллара на каждую лампочку, а Советский Союз за этот доллар может много интересного купить в других странах.

— Но вы просите сразу двадцать миллионов рублей, а у нас в СССР объем наличности соответствует объему производимых товаров народного потребления…

— Я даже не буду говорить, что на полученную в результате такого обмена валюту — а я ведь не милостыню прошу Христа ради, а именно дать мне рубли в обмен на доллары — СССР сможет разных товаров купить уже миллионов на пятьдесят, а если шмотьем из Китая затариться, то и на сто. Но если я людям заплачу за сверхурочную работу столько, сколько посчитаю нужным — а я считать денежки точно умею неплохо — то этот завод заработает не через два года, а через пять-шесть месяцев и гадить американцам начнет гораздо раньше.

— Но людей можно и иначе стимулировать…

— Можно. Но не нужно: у людей потребности самые разные, и что каждому конкретному человеку нужно, выяснять долго, трудно очень затратно. А деньги — как говорили те же классики — это универсальный эквивалент. Люди деньги получат и купят что захотят.

— Или не купят, потому что в магазинах этого нет…

— А вот это уже как раз ваша забота сделать так, чтобы в магазинах все было. В братском Китае сколько уже народу работает на Советский Союз? Чего-то нам еще не хватает — так давайте быстренько китайцам дадим средства производства этого чего-то — и его уже хватать будет. Не сразу, но очень скоро, потому что людям-то в основном нужны самые простые вещи: одежда, обувь, мебель, жилье…

— Ну а как вы видите покупку у китайцев жилья?

— Я даю стратегические советы, а тактикой пусть другие занимаются. Пусть привезут миллион китайцев, которые умеют кирпичи класть или окна, двери и прочую деревяшку для строительства делать, и китайцы жилье построят. Это я для примера говорю…

— Гадина, а у тебя голова-то, оказывается, варит!

— А вы это только что заметили? А я, между прочим, еще и лампочку изобрела такую замечательную, мы их в США поставлять будем и миллионы зарабатывать!

— Мне одно не нравится: ты с этими лампочками… ты почему-то все свои расчеты свела к тому, что завод на США полностью работать будет. А на Союз? Нам что, такие лампочки, по-твоему, не нужны?

— Истину глаголите: не нужны. Они вредные, в них ртуть внутрь запихана, если кто такую разобьет, то и своему здоровью навредит, и окружающих потравит. Да и все равно они когда-то перегорят, а утилизировать их — дорого и тоже для здоровья вредно. Я для СССР другие лампочки придумаю, без ртути и еще вдвое более экономичные.

— И когда?

— Вот на этот вопрос я пока ответить не готова. Но — скоро, я уже саму-то лампочку придумала, просто пока нет у нас в стране нужной технологической базы. Но она со страшной скоростью появляется, так что ждать вам придется недолго. Но придется ждать…

— А если…

— Выше головы не прыгнуть. И даже если маятник на ходиках рукой постоянно подталкивать, время быстрее не пойдет, так что ждать придется без вариантов.

— Ты хоть скажи, чего конкретно-то ждать?

— Конкретно? Ну, сами напросились: ждать нужно того светлого момента, пока светоотдача не превысит десяти люменов на ватт. Я понятно объяснила?

— Знаешь ты кто?

— Мы этот вопрос уже давно выяснили: я — Гадина. Редкостная причем, можно сказать единственная в своем роде. Ну так я пойду? Когда вы мне двадцать миллионов на счет в сберкассу переведете?

— Да уж, ты знаешь, кто ты… Завтра деньги будут, а теперь скройся с глаз моих!

Домой я ехала от товарища Шелепина очень довольная, и ехала на своем красном «БМВ»-кабриолете: раз уж на съемках машинки бить не потребовалось, то я их себе забрала. И одну как раз в СССР привезла, а вторая пока в Америке осталась: там я тоже думала в обозримом будущем покататься. По тем местам, где Вася обустроил всю свою новую «музыкальную» структуру: радиостанции импортные — три, подюссерские центры — три, концертные площадки емкостью в много тысяч человек… тоже немало. Очень нужные структуры теперь были: поток песен от меня шел очень нехилый, а вот насчет исполнителей — ситуация выглядела несколько стремно. В смысле, было непонятно совершенно, кто все эти песни поет. А ни мне, ни Васе не хотелось, чтобы хоть кто-то заподозрил, что уже пятую часть американской поп–музыки обеспечивает одна неуемная девчонка, и он придумал исключительно элегантный «ход конем». Организовал сначала при радиостанциях небольшие «продюсерские группы»: там люди, в музыке минимально разбирающиеся, ездили по всяким барам, концертам местной самодеятельности, прочим злачным местам — и выискивали в них относительно умелых музыкантов. Собирали из таких музыкантов небольшие банды (от трех буквально до максимум десятка человек) — и вот эти банды начинали уже «публично исполнять» мои песни. От своего имени исполнять, хотя в графах «композитор» и «автор слов» ставилась одно и то же: все права принадлежат «Бета Энтертейнмент». Но люди-то слушать приходили не права, а музыку, так что на эти надписи никто внимания и не обращал.

Вру, обращали, много кто обращал. И разные другие продюсеры, и звукозаписывающие компании, и просто музыканты. Талантливых музыкантов в США все же было немало — если иметь в виду тех, кто хоть на чем-то играть умеет, так что собрать за полгода полсотни очень приличных команд у Васи получилось. А я им выдавала на потоке самые крутые хиты — и уже два десятка пластинок с их записями успели стать «золотыми». Для одной группы, скромно названной «Rising of Planet», первый диск которой стал менее чем за месяц «платиновым», уже готовился концерт в Хьюстонском Астродоме. Вообще-то на этом стадионе могло до семидесяти тысяч зрителей разместиться, и устроители (все те же менеджеры «Беты») поначалу считали, что зря они такую площадку арендовали — но все семьдесят тысяч билетов были проданы еще до конце шестьдесят восьмого года, даже несмотря на то, что сам концерт планировался на июнь. А вот меня это не удивило, ведь первый «гигант» группы (и вообще их первая пластинка) называлась скромно: «The Dark Side of the Moon»…

А я для этого концерта уже и новую музыку «сочинила», правда только одну музыку, а со словами было пока дело не закончено. То есть я какие-то слова сочинила, исключительно убогонькие — но не для того, чтобы их под такую музыку пели, а чтобы люди, в англоязычной поэзии что-то понимающие, на этой базе сочинили «очередной шедевр». И процесс сочинения шел в три этапа: сначала я выдала текст на русском (вообще не стихотворный), затем специально обученные люди из МИДа его перевели на английский, поставив какие-то рифмы, а теперь Вася, набрав толпу студентов–литературоведов из Корнелла, преобразовывал это убожество в нормальные песни. И я была уверена, что к концерту они все до ума доведут…

И вот все это происходило в продюссерском центре «Беты» в Хьюстоне, а в другом центре, а Нэшвилле, люди работали несколько иначе. Там тоже музыкантов умелых было как грязи, а еще Нэшвилл был «последним оплотом дикси в США», то есть там «дух Конфедерации» еще не выветрился. И вот там я уж развернулась: Васины парни (а туда он набрал очень молодую команду) успели за три месяца собрать почти десяток очень неплохих банд, в основном ориентирующихся на исполнение разного рода кантри-музыки, и я всем им «сформировала фирменные стили». Две группы я, даже не задумываясь, назвала так же, как и их «прототипы» из будущего: «Little Big Town» и «Lady Antebellum», и они помчались по гастролям по всему Югу США с песнями «из будущего», собирая изрядную дань с туземцев и формируя спрос на свои пластинки. Дань была более чем приличной, так как все исполнители в Нэшвильских группах набирались из профессиональных музыкантов, как минимум консерватории закончивших, а потому и уровень их выступлений на порядки превышал то, к чему туземцы привыкли — и народ новую жраклю «со вкусом бананов» поглощал с радостью (даже не особо ругаясь из-за довольно высокой цены билетов). А еще я для Нэшвильского отделения натырила хитов (еще, понятное дело, не написанных) у Долли Партон, и некоторые их них были выпущены на пластинках в тех исполнениях, в которых они много позже покорили мир. И мне там тоже пришлось отметиться: парни буквально наизнанку выворачивались и человечка искали не только на Юге, но и по всем США с окрестностями, но найти певицу, способную «I Will Always Love You» исполнить на уровне Уитни Хьюстон, не сумели — так что сингл с этой песней вышел в моем исполнении. Но это все же было исключением, для традиционного для Партон стиля «кантри» певиц они набрали вообще больше дюжины. Причем самой популярной стала вообще девчонка четырнадцатилетняя: ее ребята буквально случайно услышали на каком-то праздновании Рождества в школе. Да, много в Америке талантов… впрочем, и в СССР их было не меньше, а даже больше. Больше, даже если не учитывать «невероятно талантливых» детишек нашего города…

На самом деле талантами народ наш был более чем богат. После того, как по многим городам страны понастроили детских и именно музыкальных «дворцов» (разной степени паршивости, но большей частью очень приличных) и преподавателям музыки оклады заметно увеличили, детишек музыкой заниматься стало куда как больше, чем раньше. И результат не замедлил сказаться: на организованном в осенние каникулы Всероссийском конкурсе детских музыкальных коллективов этих коллективов выступило штук шестьдесят, и показ этих концертов по телевизору привлек большое внимание телезрителей. Которые начали буквально мешками в Останкино письма писать с требованиями продолжения банкета — товарищ Месяцев решил устроить во время каникул весенних конкурс уже всесоюзный. А в жюри этого конкурса он решил пригласить меня (как инициатора процесса) и с этим предложением он заехал ко мне в гости:

— Привет, Гадина ты наша, тут в ЦК приняли мое предложение объявить Всесоюзный конкурс среди талантливых детишек, и есть мнение, что кроме тебя никто на роль председателя жюри не подойдет.

— Я тоже не подойду.

— Это почему? Мы все думаем…

— Потому что не хочу.

— Причина, конечно, веская, но мы ее, конечно, проигнорируем. Ты всю эту бодягу развела — тебе и расхлебывать. А спорить иди тогда непосредственно к Леониду Ильичу, нечего на меня так смотреть!

— А как я смотрю?

— Вот так! Неодобрительно смотришь, и это мне не нравится.

— Мало ли кому что не нравится, но вы бы, прежде чем такие неумные решения принимать, головой бы подумали, а? Ну какой из меня судья-то? У меня все дети одинаково талантливы, я даже не задумываюсь о том, кто их них лучше, а кто хуже.

— Но… ну… а просто в жюри посидеть? Мы же не требуем от тебя, чтобы ты детишек угнетала. А? Ну очень нужно…

— Ну, посидеть я, конечно, могу — но не более чем. Хотя нет, я еще и похлопать могу, руки не отвалятся. А где вы конкурс-то устраивать собрались?

— Где-где… у тебя тут самый первый и самый лучший Дворец, вот тут и проведем.

— Мне самой товарищу Семичастному жаловаться или вы все же сами, голову пеплом посыпав, к нему с повинной прибежите? Вы бы еще конкурс в Новостройке провести решили! А лучше, чтобы сразу со всем покончить, на полигоне на Новой земле. А что: дети выступят, уедут, все устроители останутся — и одним взрывом Кузькиной матери за все разом и огребут. Лепота!

— Ты язык-то попридержи… в смысле, а у тебя какие предложения есть?

— Ну знаете же: я ничего предложить не могу: для этого думать надо, а мне думать нечем. Но если бы у меня в голове какие-то мозги были, то я бы предложила конкурс устраивать по республикам, в местных телецентрах, театрах оперных или дворцах культуры каких. Детишки дома или почти дома спели-сплясали, вступления на пленку записали, а потом не спеша все концерты по центральному телевидению и показали в удобное для зрителей время. Все счастливы и довольны.

— А победителей как определять?

— В соответствии с олимпийским принципом: главное — участие. Все дети будут победителями и лауреатами: искусство оценке не подлежит. Оно или нравится, или нет — но разным людям нравится разное, так что на каждого исполнителя свои ценители найдутся. И свои, причем внутренние, судьи: вам, например, народные нанайские песни точно не понравятся, а нанайцы и услышав, будут очень рады. Я уже не говорю и песнях народов Востока…

— А с ними что не так?

— С точки зрения европейца не так всё, но у них даже музыкальный строй другой, для нашего уха очень непривычный. Но снова повторю: их музыка просто с нашей традицией не гармонирует, а наша, наоборот, им не понравится.

— Не уверен…

— Будет время — зайдите к Екатерине Алексеевне, она вам про мою музыку много интересных слов сообщит. Вам сообщит, а мне их говорить она все же стесняется — но она тем не менее понимает, что разным людям разная музыка по душе, и меня она теперь не гнобит. Так что если будет не конкурс, а всесоюзный праздничный концерт…

— Слушай, Гадина, ты позвони Лене… Леониду Ильичу, сама ему все это расскажи. Я-то уже с тобой согласиться готов, но ему объяснить это не сумею, а у тебя как-то доходчиво все получается. И на концерт… мы его и впрямь в телетеатре наверное проведем, ты все же приди, как, скажем, почетный организатор. А заодно и Светлану Алексеевну поддержишь: ей твои концерты вести всегда нравилось, а если вы его вместе вести будете…

— Вы Жильцову ведущей поставить решили? Тогда я точно приду, и даже помогу ей концерт вести. Спасибо!

И снова я вспомнила о своей старой идее. И если все получится…