Золотко партии

Глава 5

Для выпуска от второго апреля Эллеонора Беляева снова «пригласила меня выступить» в «Музыкальном киоске». Потому что за прошедшее с момента моего возвращения из Англии время на телевидении (и не только на нем) кое-что произошло. Ну, во-первых, по телевизору показали мою версию «Feet of Flames» — и шоу вызвало настоящий восторг в народе. Во-вторых, Леонид Ильич (и, мне кажется, в основном по настоянию Екатерины Алексеевны) все же выдавил из меня разрешение на показ по телевизору «Кошек» в оригинальном англоязычном варианте, а затем мне «вежливо предложили» шоу передать в Театр оперетты. То есть все же сначала мне сказали, что шоу стоит народу вживую показывать, причем «на постоянной основе», ну а уже я сказала (ничего особо ввиду не имея), что у нас, кроме Оперетты, пока его никто нормально сделать не сможет, на подготовку «штатной команды» даже у меня минимум полгода уйдет. Потому что дети должны в школах учиться, а не по сцене постоянно прыгать, ну а взрослые так быстро научиться все, что нужно сплясать и спеть, просто не смогут, поскольку они уже «не такие гибкие в ментальном смысле». Но, как говорится, я не на ту нарвалась: товарищ Фурцева просто сказала «пес с тобой, валяй, учи Оперетту, средства мы выделим». То есть она немножко не так сказала, но смысл был именно такой. Ну что, в том, что та же Шмыга прекрасно сыграет (и споет) Гризабеллу, у меня и сомнений не было, а первая же проба меня изрядно удивила: там и почти все остальные артисты были «на уровне лучших бродвейских коллективов». То есть я в принципе знала, что они не хуже, но вот то, что в одном театре наберется достаточно народу, чтобы собрать два дублирующих состава на уровне собираемых по всем Штатам групп, я, откровенно говоря, не ожидала. Как не ожидала и того, что и балетная подготовка в театре будет на уровне лучших чисто балетных мировых трупп. А про оркестр я и не говорю, там товарищи собрались настолько серьезные, что к началу «отборочных соревнований» они почти всю музыку даже в отсутствие партитур буквально «со слуха» неплохо воспроизвели.

«Lord of the Dance» (базовый вариант шоу, рассчитанный на команду не из сотни с лишним человек, а на группу из трех десятков артистов максимум) я решила «передать» в Саратовский театр оперы и балета (исключительно по просьбе Жанны), из-за чего немного поругалась с Екатериной Алексеевной — но именно что немного: она все же согласилась с моим доводом о том, что балетных-то где угодно довольно быстро выучить получится, а вот певиц вроде Жанны, способной «правильно» исполнить партии Эрин, нам еще долго искать придется. Так себе аргумент, но он прокатил…

А еще была и третья причина: мне Владимир Ефимович после еще одной беседы (которая вообще не про музыку была), «посоветовал» поактивнее светиться именно на «музыкальном Олимпе», чтобы меня иначе, как композитора, певицу и, возможно, плясунью никто в мире и не воспринимал. Ну и как автора разных книжек тоже — а раз такой важный товарищ просит, отказывать ему не стоит, правда я — посовещавшись с Николаем Николаевичем (а, точнее. «поставив его в известность») — с Беляевой подготовила «специальный выпуск» передачи, которую в эфир пустили вечером в субботу…

Пятнадцатиминутную передачу записывали в студии «Дворца музыки» два с лишним часа: у Эллеоноры Валериановны после первого же номера, который изобразили мои школьники, случился буквально припадок неконтролируемого смеха, и пришлось ее минут двадцать в чувство приводить. Но и после этого только с четвертого раза получилось ее записать «с абсолютно серьезным выражением лица» — а ведь там и юмор был уровня детсада. Она у меня (с совершенно серьезным видом) спросила (по сути повторив «самый часто задаваемый вопрос телезрителей»), как мне в голову пришло обратиться к теме ирландского танцевального искусства и как ансамблю удалось столь быстро подготовить настолько сложный в исполнении «танцевальный концерт». А я — тоже с совершенно серьезной мордой — ответила, что ирландскую музыку случайно услышала и случайно и танцы ирландские увидела — и поняла, что они прекрасно ложатся на уже отрепетированную постановку танца, которую у нас в школе готовили для исполнения в пионерских лагерях. Ну а все остальное было лишь «небольшим развитием» этого танца, дети просто немного меняли последовательность уже прекрасно разученных па. И когда Беляева — на полном серьезе, между прочим — решила уточнить, что же это за «пионерские пляски» такие, которые в Европе такой фурор произвели, я вытащила на заранее подготовленную сцену мальчишек из своего шестого «Б» и сообщила (Эллеоноре Валериановне и телезрителям), что «этот танец называется 'Утро в пионерском лагере»…

Я тут даже долго думать не стала, что людям на первое апреля показать, просто передрала целиком пародийное исполнение, широко распространившееся в интернете под названием «как появились ирландские танцы». Изменив разве что «декорацию»: вместо пластиковой кабинки на сцену поставили «классическое дачное заведение», сколоченное из некрашеных досок. То есть декорация-то была сделана именно из пластика (листового гетинакса), но ее «правильно раскрасили» — а так как Беляева не заметила, как «деревенский сортир» вытаскивали на сцену, реакция ее оказалась совершенно «натуральной». Но нам-то нужно было все именно «серьезно» людям показать, вот и пришлось переснимать эпизод снова и снова…

Но в конце концов все «в серьезном виде» записать у нас вышло, и мы продолжили. И вот с продолжением получилось гораздо хуже: даже видавшие виды операторы телевидения просто падали на пол в корчах смеха и портили звук. Так что в конце концов мне просто пришлось их выгнать из студии и поставить за камеры мальчишек (которых я все же «контролировала»), и знаменитый на весь интернет «Optical Illusion Dance» мы с пятой попытки все же записали. Песню «Hiss — TANZ» мальчишки исполнили без слов, но они тут и не нужны были (тем более немецкие). А вот сам танец… мне чучелкина память быстренько показала, что придумали его (по крайней мере именно под эту песню и с такой хореографией) девчонки из школы в Караганде, и через месяц в ютубе разных вариаций танца было уже море. А теперь его увидели телезрители всего Союза (или увидят в ближайшее время) в исполнении школьниц из Подмосковья. А уж сколько школьниц (и школьников) его у себя в школах потом исполнять будут, я даже гадать не собиралась, ибо смысла в этом ни малейшего нет: искусство — если оно людям приходится по душе — очень быстро становится «народным». Ну а чтобы «процесс ускорить», я в той же передаче сказала, что пластинка с записью обеих прозвучавших на передаче мелодий специально для пионеров войдет в состав ближайшего «Кругозора», а потом еще и в виде винилового миньона появится. Вообще-то я это «просто так» сказала, но Николай Николаевич, все же «предварительно запись проверивший», сказал, что да, пластинки будут…

После того, как запись закончилась, Эллеонора Валериановна не удержалась и спросила:

— Елена Александровна, а как вам все же удалось за все время записи и разу даже не улыбнуться? Это же все настолько смешно было…

— А я уже отсмеялась, когда все это придумывала. Уверена, что клоуны в цирке, когда смешные номера ставят, тоже на репетициях со смеху покатываются, но чтобы это и для зрителей смешно получалось, они все проделывают на манеже с максимально серьезными лицами, что еще больше публику веселит — и здесь я именно таким клоуном и поработала. Да и вы, если бы еще часа два мы на запись потратили, тоже всю передачу смогли бы без тени улыбки провести…

— Да, пожалуй, вы правы. Просто все так неожиданно произошло… хотя вы все делаете неожиданно.

Передача вышла вообще-то под названием «Музыкальный лоток с Эллеонорой Беляевой»: в СССР слова «киоск» и «лоток» давно уже имели четко разграниченные значения. Потому что «киоск» — это деревянная будка (скорее всего, принадлежащая «Союзпечати»), а «лоток» — вовсе не коробка для кошек, а выносной прилавок, с которого летом торговали всяким. И если содержимое именно киоска была заранее всем известно, то с лотка могли продавать вещи и вовсе неожиданные — вот я и постаралась «неожиданность» людям дать. И вышло все очень даже неплохо — но на этом неожиданности (по крайней мере для меня) в наступившем году лишь начались.

Впрочем, и приятных ожиданностей как раз к началу апреля несколько случилось, хотя я ожидала все же большего. В США вышли сразу четыре моих книжки (три «кинговских» и «Крестный отец», который был напечатан под псевдонимом «Мария Пуцоленте»). Правда, Вася меня пытался уговорить псевдоним поменять, но я уперлась: если «пуццо» (а именно так читается «оригинальная фамилия» на итальянском) что-то значит, то «значение имеет значение» — и американские итальянцы наверняка смысл этого слова знают и с большим удовольствием книжку купят. А те, кто итальянского там не знает — им вообще без разницы…

Но меня несколько расстроило то, что Вася сообщил: «ужастиков» Стефании Квин нынешний издатель — «New American Library» — готов в год издавать не больше трех, разве что в нынешнем можно будет попробовать четвертый в печать пропихнуть, и «детективов» (точнее триллеров) «W. W. Norton Company» согласилось максимум по два печатать. Хорошо еще, что «Саймон и Шустер» ограничений на фантастику мою не поставили — но это же при всем моем уважении к буржуйскому книгоизданию гроши были: даже лучшие фантастические романы там выходили копеечными тиражами и в СССР любые переводные книги даже на стартовом тираже обгоняли «оригинальные издания» буквально на порядки. Правда, если им еще что-то интересненького подкинуть, вроде той же фентезятины (которую янки лопали с гораздо большим энтузиазмом), можно было и с Саймона копеечку все же содрать… но все равно, как сказано было классиком, маловато!

К тому же на весь мой «черезбабушкинский» бизнес давила пресловутая «международная обстановка»: отношения между СССР и Аргентиной… были. И из-за этого деятельность бабули сопровождалась некоторым неодобрением аргентинских властей. На нее все же сильно не давили, ведь она была «просто музыкантом», но кое-какие придуманные Васей или Игнасио проекты пока воплотить не удавалось. Но, по счастью, этим не одна я в СССР была недовольна, и в понедельник третьего меня опять пригласили на «закрытое собрание». Ну что, я с товарищами пообщалась, и меня товарищи эти уговорили «помочь проблему решить». Только я заранее их предупредила, что помогу, конечно, но только при условии, что керосин они мне оплатят…

И через неделю я отправилась «с дружественным визитом» к бабуле. А чтобы никаких неприятностей в процессе визита не случилось, мне (временно, конечно) присвоили звание «чрезвычайного и полномочного посла». В принципе, «закономерный рост в должности», ведь «первым секретарем посольства» я уже побывала…

В Байрес я прилетела на своем самолете: он от всех прочих отличался тем, что на хвосте (с двух сторон) был нарисован мой портрет, а вместо названия авиакомпании было написано (русскими буквами, естественно) «Гадина». И в аэропорту меня встретила бабуля, вот только я ее очень не сразу обнять смогла. Потому что кроме бабули Фиделии меня встретил еще и лично Хуан Карлос Онганиа Карбальо — по факту нынешний президент страны, а юридически он вообще-то был очередным диктатором и текущим главарем местной военной хунты. Но хунта — хунтой, однако посла, к тому же чрезвычайного, положено и встречать со всеми официальными почестями, вот он на аэродром и приперся. И тут же, в аэропорту, мы провели с ним «предварительные переговоры»:

— Добрый день, Ваше превосходительство, я весьма тронута тем, что вы, человек занятой, нашли время для встречи простой музыкантки.

— Которая вернулась к нам чтобы пытаться устроить тут социалистическую революцию?

— Лично я вообще против любых революций, и уж тем более против социалистических в Аргентине, ведь случись она — и моя бабуля со всей семьей станут нищими. Я их, конечно, в беде не оставлю, но во время революции людей, бывает, и убивают — а я своей семье такого счастья точно не желаю. Да и Советский Союз в революциях в Западном полушарии не заинтересован: одна поддержка Кубы нам влетает в такую копеечку… Но вот просто улучшить торговлю между нашими странами руководители СССР вроде бы не против: в Аргентине есть много мало кому нужной за рубежом говядины, а в СССР с мясом большие проблемы.

— Вы хотите заключить договор о поставках в СССР мяса? — откровенная неприязнь в голосе генерала пропала, а в глазах блеснули искры интереса.

— Этим занимается торговый представитель в посольстве, но почему-то с ним аргентинские мясопромышленники общаться… опасаются. Но да, я бы хотела, чтобы такие соглашения были в обозримом будущем заключены: мне как раз в СССР именно аргентинской говядины не хватает. Наверное, трава там не такая сочная…

— Присаживайтесь, донья Елена, я думаю, что мы сможем предварительно обсудить, как убрать опасения наших скототорговцев…

— Я тоже так думаю, но согласитесь: не дело президенту страны обсуждать вопросы, которые и сами торговцы решить могут. Со мной прилетел и полномочный представитель нашего… я имею в виду советского Внешторга, и если вы поручите соответствующим вашим министрам провести с ним переговоры, этого будет достаточно. Но некоторые другие вопросы… Лично мне обидно — за бабулю Фиделию обидно — что в Европе хорошо если один из двух дюжин музыкальных антерпренеров в состоянии хотя бы понять, откуда она родом, а из понявших половина Аргентину на карте мира найти не могут. В США картина еще хуже: по моей просьбе специальные службы провели опрос среди читателей моих книг, и оказалось, что найти на карте Аргентину может менее чем один человек из сотни. Понятно, что из-за этого и бизнесмены американские редко желают хоть какой-то бизнес с Аргентиной вести, а члены моей семьи, точнее семьи моей бабули, из-за этого не могут подобрать себе достойных партнеров по бизнесу и начать строительство целого ряда заводов здесь.

— И что вы предлагаете? В американских газетах давать рекламные объявления о выгодности вложений в нашу промышленность?

— Безусловно нет, такие объявления лишь отпугнут тех, кто хотя бы начал думать о таком бизнесе. Но так как я родилась здесь и выросла в Байресе, то мне, честно говоря, обидно, когда наш… ваш аргентинский промышленник или торговец в США сообщает, что он из Аргентины, а его в ответ спрашивают «а это где». И я хочу сделать так, чтобы хотя бы в США, а лучше и в Европе каждая собака знала, что такое Аргентина, где она находится и что в ней происходит.

— И как вы собираетесь это сделать?

— Я, собственно, и прилетела, чтобы обсудить с аргентинскими властями этот вопрос. Но мне несказанно повезло встретиться непосредственно с вами, и уже через пять минут я смогу вам ответить, как я это сделаю. Или не сделаю, если вы сочтете, что это не нужно. Но чтобы вам ответить, сначала я должна вас спросить: вы знаете книгу «The Woman with the Whip»?

— Я ее читал…

— И каково ваше мнение о ней?

— О книге?

— Да, именно о книге.

— Видите ли, я уже был достаточно взрослым, когда происходили описанные в ней события, и могу с уверенностью утверждать, что она мало чем отличается от ваших детективов: вроде и интересно, но все представляет из себя плод необузданной фантазии.

— Вот с последним вашим утверждением я все же не совсем согласна: я-то все выдумывала только чтобы читателю дать интересную сказку, а книгу писала дама, люто ненавидящая тех, о ком пишет — но все же вынужденная скрывать свою ненависть. Потому что все, кто слышал последнее обращение, плакали…

— Не буду спорить: я тоже стоял там и тоже плакал. И даже сейчас не стесняюсь этого.

— А я хочу заставить всех снова заплакать, но не только аргентинцев, но и всех людей в обеих Америках. И в Европе тоже — но мне нужна поддержка… скажем, небольшая политическая поддержка. Мне нужно, чтобы вы — я имею в виду правительство Аргентины — не возражали против такой, извините за прямоту, рекламы вашей страны в мире. И вот когда каждый американец, каждый европеец даже будучи разбуженным в три часа ночи после грандиозной пьянки, не открывая глаз сможет показать на карте Аргентину, бизнес здесь расцветет довольно быстро.

— Чтобы расцветал бизнес, нужны деньги. Большие деньги.

— Согласна, потому давайте перейдем в обсуждению финансовой стороны вопроса. Если Аргентина будет получать в качестве роялти хотя бы десять процентов…

Спустя двадцать минут Хуан Карлос задал свой последний вопрос:

— И когда вы планируете запустить… вашу рекламную кампанию?

— Летом. Нашим, советским летом. Я, знаете ли, работаю учительницей музыки в школе, а дети освободятся только в начале июня.

— А донна Фиделия?

— Она, конечно, очень опытный дирижер, но даже она не успел подготовить труппу свой консерватории раньше. Поэтому раньше просто не получится… так что пока мы попробуем наладить взаимовыгодную торговлю. Именно попробуем, поначалу объемы ее будут невелики — но потом… Я более чем уверена, что Британия для вас станет лишь слабым воспоминанием о потерянных деньгах.

— Хорошо, мы подождем. А с вашим торговым представителем… он сейчас в посольстве остановится? Завтра сотрудники нашего министерства его посетят и договорятся о проведении серьезных переговоров. Спасибо, я был очень рад нашей встрече.

— Взаимно, и я надеюсь, что эта встреча не окажется последней…

Спустя еще пятнадцать минут я наконец, обняла бабулю, а чуть позже, когда мы уже ехали на лимузине в ее особняк, она недовольным голосом мне попеняла:

— Могла бы договориться с таможней, чтобы тебя пропустили без очереди, а то я уже и ждать тебя устала. И даже подумала, что ты на самолет опоздала.

— Бабуля, а ты что, самолет мой не видела?

— Нет, а что с ним такого случилось?

— Ничего не случилось, только это мой самолет, личный, и на хвосте его нарисован мой портрет, а на борту написана моя фамилия. Я не могу на него опоздать.

— А что же ты так застряла? Пришлось оформлять бумаги на стоянку самолета, что ли? Послала бы первого пилота, обычно они это проделывают, если у компании здесь нет своего представительства.

— Нет, это все же официальный визит, и у меня теперь — временно, но все же — должность чрезвычайного и полномочного поста Советского Союза. И мне пришлось сначала провести небольшие переговоры с сеньором Онганиа.

— Как тебе не стыдно!

— Бабуля, я все же еще и дипломат, хотя и по совместительству, так что деваться мне было некуда: работа такая, сама знаешь.

— Да, не повезло тебе.

— Повезло: за это меня советское правительство так и поддерживает, и я могу свою музыку творить. Кстати, я кое-что новенькое привезла для твоего консерваторского оркестра, но это нужно будет только к лету подготовить, и ты тогда тоже с сеньором Онганиа встретишься и будешь расточать ему любезности. Но об этом потом поговорим, а ты подготовила вечеринку для моих одноклассниц, как я просила?

— Завтра после обеда кутить с ними начнешь. Не со всеми, многие уже уехали… но даже Антонетта толстая, которая теперь замужем за секретарем посольства в Монтевидео, завтра утром на встречу с тобой прилетит! Все, кого я успела найти, были очень рады тому, что ты о них не забыла! Вот только Палома…

— Что с ней?

— Да ничего, просто я боюсь, что она прямо на вечеринке этой и родит. А ты там, в России, себе мужа не подыскала?

— Бабуль, о таком я тебе первой расскажу, даже раньше, чем потенциальному жениху.

— Жалко… что не подыскала. Ну да ладно, Базилио мне сказал, что ты не повзрослела, а наоборот помолодела, так что еще успеешь.

Мой визит был недолгим, я всего на три дня в Аргентину прилетела, но за эти три дня вымоталась вконец: официальных мероприятий там вообще не было, но одна вечеринка с одноклассницами, начавшаяся в полдень и закончившаяся далеко за полночь от меня потребовала серьезного напряжения, ведь еще и пресловутый «джет лаг» сказывался. Но я как-то со всем справилась, а в аэропорту меня снова сеньор Онганиа провожал: советский торгпред заключил «предварительные договора» на отправку в СССР сорока тысяч тонн говядины, и это «было только началом». Так что я весь обратный пусть просто продрыхла, даже во время промежуточной посадки в Гаване не проснулась (впрочем, меня и не будили) — зато в Москве я сошла с самолета выспавшаяся и довольная жизнью.

А во Внуково меня встретил уже Владимир Ефимович (неофициально, он просто «в толпе встречающих» затесался) и Филипп Денисович, сообщивший, что «братский китайский народ понес тяжелую утрату». И он (в смысле Филипп Денисович) в машине у меня расспрашивал, что я могу по этому поводу интересного ему рассказать: его собирались временно послом в Китай послать. Точнее, он расспрашивал о том, что я знаю про Хуа Гофэна, который теперь стал новым Председателем, но, боюсь, чего-то нового он от меня тут не узнал. А вот про Мао я ему смогла много интересного рассказать — оказывается, о его «интересных привычках» в СССР никто почему-то ничего вообще не знал. Конечно, об этом информация распространилась только уже в двухтысячных, когда какие-то американцы решили Китай в очередной раз в дерьмо макнуть — но вот наши спецслужбы тут проявили, по моему мнению, определенную… беспечность, так скажем.

А вот Владимир Ефимович вопрос уже совершенно другой задал — специально ради этого зайдя в мою квартиру:

— Елена Александровна, вы уж извините, я ни на секунду не сомневаюсь в том, что вы полностью наш, советский человек. Но мне просто необходимо знать: откуда вы получили информацию по «Луне»? Мы уже проверили ту схему, которую вы нам передали, и в КБ считают, что она — при всей своей простоте — будет вполне работоспособной, но чтобы ее разработать, необходимо знать определенные конструктивные особенности, которые находятся под грифом…

— Я ничего, кроме того что было напечатано в выпусках обзоров ГОНТИ, про «Луну» не знала. Но голова-то у меня на плечи поставлена не только для того, чтобы прическу удобнее на ней укладывать было, я примерно представила, как бы я всю систему сделала на прежней базе, а потом просто придумала, как ее можно переделать уже на новой. Но сразу скажу: на КТ-315 надежность ее будет не особенно велика, думаю, на каждом десятом изделии она просто из-за дефектов элементной базы отключится.

— Да, мне сообщили, что вы в систему добавили функцию автоотключения при сбоях. Но как вы вообще до такого додумались?

— Никак не додумалась. То есть я просто туда воткнула схему, которую в своих усилителях использую, ведь если сбойнет усилитель во время концерта, то ревом может из зала публику просто вынести, а мне это категорически не подходит. А потом я подумала, что в «Луне» сбой шума может произвести куда как больше…

— Да, насчет шума вы правы… С этим, будем считать, разобрались. А ваши подруги школьные что-то новенького вам рассказали?

— Рассказали, но не очень и новенького, просто мелкие уточнения по тому, что я уже вам написала. Завтра я вам отчет подготовлю, в письменном виде, мне все же потребуется некоторые время чтобы сосредоточиться и ничего не напутать. Сам понимаете, я все эти сплетни не записывала — это же неприлично, все просто запоминать приходилось. А пока… у меня к вам встречный вопрос: что по программе 7К-ОК? Что-то я волнуюсь…

— Не волнуйтесь, никаких неприятностей точно не будет. А вы завтра… нет, скорее всего послезавтра и без меня все узнаете…

И я действительно «все узнала», в понедельник двадцать четвертого апреля, когда снова сидела в цеху приборного производства и усиленно паяла новый двенадцатиканальный усилитель с эквалайзерами по каждому каналу. А там в основном молодые девушки работали монтажницами — а эта публика сплетни любит. И я сначала узнала, что на запущенной утром «четверке» уже произошло минимум пять поломок, а после обеда началось обсуждение и «смены руководящего состава» предприятия. Мелкое руководство поменяли — и об этом мне сообщил уже самый главный начальник, специально ради этого меня к себе пригласивший:

— Елена Александровна, прежде всего я хочу вас поблагодарить за то, что вы предупредили нас о серьезных допущенных недоработках…

— Стесняюсь спросить: а какого черта вы вообще тогда изделие запускали?

Василий Павлович, услышав это, рассмеялся:

— Вы не поверите: оказалось, что его проще запустить, чем доказывать, что этого космонавта нужно гнать в шею: у него слишком уж высокие покровители были. Зато теперь никаких проблем с ним уже не будет, и, поскольку он дал письменную гарантию того, что изделие полностью работоспособно, его уже другая Елена Александровна плотно взяла за жабры и, надеюсь, больше не выпустит: у нее на это специальное разрешение от самого Владимира Ефимовича, оказывается, было. А я вас отдельно попрошу, раз уж вы так хорошо в производственных вопросах разбираетесь…

— Я всего лишь музыкант, просто слух у меня очень хороший.

— Именно это я и имел в виду: если вы что-то опять услышите про нарушения производственных процессов, то не сочтите за труд, поставьте меня в известность, или Бориса Евсеевича…

— Нет, и я вам сейчас причину объясню: я всего лишь музыкант. Композитор, певица, кто хотите — и я занимаюсь исключительно музыкой, а здесь я — спасибо партии родной — только свои музыкальные инструменты электроникой улучшаю. Но если вам о безобразиях, о которых вы упомянули, расскажет ваш же отдел режима, то этого будет более чем достаточно. Я подчеркиваю: ваш отдел, а откуда они узнают — дело вообще не мое: у меня своя работа, а у них своя, и мы пересекаемся разве что на проходной. Надеюсь, что вы со мной согласитесь…

— Я понял… и полностью с вами согласен. Ваша музыка куда как важнее мелких производственных дрязг… А можно, раз уж об этом речь зашла, заодно узнать, когда мы услышим что-то новенькое вашего сочинения?

— Скоро, точнее я пока сказать не могу. Творчество — процесс непредсказуемый, иногда все очень быстро и хорошо получается, а иногда — ну никак. И в технике, кстати, то же самое творится… а вы предупредите Бориса Евсеевича: режимщики ему в мае могут принести кое-что интересное, пусть оценит применимость. Я с ними сталкивалась по поводу микрофонов и усилителей, и заметила, что среди них люди встречаются весьма талантливые и в тематике неплохо разбирающиеся. А я, с вашего позволения, пойду обратно в цех: за меня усилитель для следующего концерта просто никто не сделает…