Золотко партии

Глава 23

Пока мы ехали в студию, я чуть было не поверила в чудо. Но когда мы приехали, убедилась: чудес не бывает! Не бывает чудес! Бывает чучелка, дарующая разные приятные способности, но вот такого, чтобы люди написали довольно сложную работающую программу за полгода — такого нет и быть не может! Парни и так совершили практически невозможное: они написали очень непростой комплекс программ, которые позволяет выполнить трансформацию одной трехмерной поверхности, топологически эквивалентной сфере, в другую такую же поверхность за заданное количество шагов и вывести на экран проекцию получающихся в процессе трансформации поверхностей на экран. То есть в переводе на русский язык, они придумали, как один (заранее заданный трехмерный) объект без дырок медленно и печально трансформировать в другой (тоже заранее заданный) и показать процесс изменения формы на экране.

В контурном виде, но и это все же был успех воистину грандиозный. Потому что парни уже успели разработать три «заранее заданных объекта»: «человека», «птицу» и «пугало огородное», причем все эти объекты изначально были параметрическими и путем несложных манипуляций их можно было модифицировать ручками под требуемый вид. Я же молодец, успела «придумать» мышку компьютерную, так что параметры конкретной модели задавались простым перемещением некоторых реперных точек на экране. А так как таких точек можно было использовать до ста шестидесяти восьми для каждой конкретной модели (то есть «объявлять» реперными столько из заранее заложенных в модель «идеальной сферы в вакууме» десяти тысяч координатных точек поверхности), то смоделировать в принципе можно было почти что угодно на таком уровне, что человеческий глаз просто не успеет заметить отличие модели от реальных объектов. Контуров модели от контуров реального объекта: никаких текстур программа не накладывала (и пока даже термина такого в группе не сформировалось), хотя у меня в голове уже сформировалось техзадание и для такого вида обработки, но я его просто из головы еще не вытаскивала, пусть люди хотя бы с тем, что уже есть, освоятся.

А так как проекции объектов просто выводились на экран, дальнейшая обработка была уже относительно несложной: картинку (строго контурную) снимали на пленку, отпечатывали на фотобумаге, корейские рисовальщики-копировщики переносили контур на целлофан, корейские художники-заливщики все раскрашивали по образцу, затем последовательность полученных картинок снималась на кинопленку, я смотрела, что из этого получилось, долго ругалась, процесс повторялся снова и снова (редко повторялся именно несколько раз, обычно я, плюнув, решала, что «и так сойдет» уже после второй итерации), и уже отечественные гении комбинированных съемок совмещали отснятые на натуре кадры с полученной таким образом мультипликацией. Да, еще перед началом обработки каждой трансформации программисты (ручками и мышками) совмещали свою модель с трансформируемым объектом на кадре из фильма — но на это все же много времени не уходило: один человек мог совместить, допустим, тушку Лидии Вертинской с моделью менее чем за одну рабочую смену. Ну и потом уже по моим рисункам (и уже другие операторы вычислительных машин) делали промежуточные модели, через которые полная трансформация объекта должна была производиться. И все это было очень небыстро и очень трудозатратно (про деньги я и не говорю, ведь на каждый кадр фильма в процессе обработки нужно было просто на бумаге напечатать в идеальном качестве соответствующий кадр с пленки раза четыре минимум, а иногда и до семи фотографий требовалось сделать… размером тридцать на сорок или даже больше). Но все равно получалось в разы быстрее, чем раньше: невероятно сложный и очень ответственный труд фазировщиков (то есть тех художников, которые отрисовывали стадии изменения объекта покадрово) уже не требовался — и только из-за этого скорость обработки фильма выроста раз в пять.

Но главным для меня стало то, что теперь весь постпродакшн проводился вообще практически без моего участия: я картинки желаемого нарисовала, а теперь совершенно другие люди доводили дело до конца, а я разве что раз в неделю просто просматривала сделанное и иногда (уже иногда) делала мелкие замечания. Так что времени на основную работу у меня теперь хватало, и на «создание» музыки и книжек тоже хватало. А главное — хватало времени, чтобы просто отдохнуть и ничего не делать.

В школе тоже стало полегче: в наркомпросе (в смысле, в Министерстве просвещения) на мою деятельность все же внимание обратили (ну да, не прошло и десяти лет, и даже пяти не прошло… хотя пять все же прошло, да…) и теперь в школах штатное расписание предусматривало наличие учителя музыки на каждые четыреста школьников. Понятно, что учителей таких по-прежнему не хватало — но не хватать их стало тоже меньше, так как ставки «певичкам» тоже повысили, а престиж их вырос вообще до небес. Но пока музучилища «потребность не удовлетворяли», однако я видела, что «руководство страны с дефицитом учителей музыки борется»: и количество их выросло, и средств на оснащение (главным образом, на приобретение хороших инструментов) стали выделять много больше. И самих инструментов тоже больше стало, причем больше стало инструментов именно хороших. А лучше всего стало со смычковыми, причем по трем причинам сразу.

Первая причина, если ее просто озвучить, прозвучала бы, мягко говоря, по-идиотски: была ликвидирована одесская фабрика, выпускающая под видом скрипок идеологическую диверсию против СССР. Но диверсия заключалась не в том, что они там полное говно производили, а в том, что они это говно подавали под видом «украинской национальной традиции» — а сейчас любые подобные «традиции» в стране начали давить очень жестко. Причем это не только скрипок или еще каких-то музыкальных инструментов касалось: если какое-то производство гнало отстой, объясняя качество «национальными особенностями», то производство это просто ликвидировалось. Сразу ликвидировалось и бесповоротно, просто потому, что у товарища Шелепина к его старому «пунктику» насчет улучшения качества жизни простого народа добавился веский «обоснуй»: дерьмовую продукцию нам и Китай поставит, причем все же и качеством получше, и — главное — в разы дешевле.

Вторая причина была практически незаметна, но она привела к тому, что уже в Москве смычковые инструменты стали выпускаться куда как более качественными, у них даже двадцатисемирублевая «ученическая» скрипка на три четверти могла с успехом использоваться хоть в Большом симфоническом оркестре Гостелерадио как оркестровая. А вышло так просто потому, что инженеры Общемаша все же сделали по моей просьбе несколько хитрых датчиков, подключаемых к вычислительной машинке, и теперь каждую дощечку на Московском заводе проверяли на резонансные качества, и программа выдавала рекомендации, как из конкретной доски изготовить максимально качественную, скажем, деку. Правда, чаще программа выдавала рекомендацию передать дощечку на дровяной склад — но теперь заводчан это не особо и беспокоила: дров им присылалось в достатке, так что выбрать хорошие материалы было из чего — а за качественную продукцию заводчан премировали неслабо (ну а за «дрова» — наказывали рублем безо всякой жалости).

Ну а третья причина была уже совсем простой: да, китайцы тоже наладили у себя производство не самых плохих скрипок (там за плохие и расстрелять могли) и китайские инструменты тоже появись в советских магазинах в довольно приличных количествах. Ну они, конечно, пока все же были похуже московских, скажем — но китайская «половинка» вообще по двенадцать рублей у нас продавалась, так что куда как больше родителей могли скрипки своим детям купить, не впадая при этом в голод и холод. А это, в свою очередь, увеличило спрос на преподавателей смычковых, что подняло их престиж с зарплатами, и гораздо больше детей захотели тоже этому делу научиться…

Впрочем, по всем музыкальным специальностям народный энтузиазм вырос. И выпуск инструментов — тоже. Например, в Благовещенске (который на Амуре стоял) заработала пианинная фабрика, начавшая выпуск инструмента под простым названием «Школьный». Довольно приличное у них пианино получилось, и очень недорогое, так что теперь на фабрике уже начали готовиться к производству «модифицированной» версии с названием «Амур» — но от «Школьного» оно должно было отличаться лишь тем, что должно было выпускаться в коричневой цветовой гамме (просто лаком деревяшку покрывали прозрачным) и шильдик новый к нему привинтить собрались. Но пока это производство придержали, решили сначала все школы страны инструментами насытить. А так как школ в СССР было чуть меньше двухсот тысяч… однако лично я здесь вообще не спешила, да и никто не спешил. То есть производство наращивалось, и довольно быстро — но выворачиваться ради этого наизнанку никто не хотел.

Откровенно говоря, мне даже уже надоедать начала потихоньку вся возня с инструментами, да и вообще с музыкой. И с книгами, и с кино — но денежки-то нужны! Много денежек — но и тут возникли некоторые «странные» проблемы. Потому что деньги, на которые можно что-то полезное для страны (или для меня лично) купить вообще-то лишними не бывают, но в СССР возникла ситуация, когда денег на закупку стало вполне достаточно, и иногда приходилось думать о то, куда «лишнюю наличность» в иностранной валюте деть наиболее выгодным способом. Не ради получения прибыли, конечно — с прибылью в СССР все было просто и понятно, в стране социалистической такого понятия в принципе не существовало. Но за границей прибыли постоянно росли — и их очень хотелось (не мне, а Александру Николаевичу в первую очередь) потратить на рост благосостояния народа. Но вот что под благосостоянием понимать, у меня и у него мнения существенно расходились, и потому я периодически от него получала люлей — по счастью, чаще всего в устной форме. То есть я точно знала, что заметная часть его люлей обусловлена тем, что он просто не в курсе, в какую задницу могут затолкать страну мелкие предметы обихода, и часто укорял меня за то, что мне бабуля присылает «не самые нужные вещи»: знал ведь, что «бабуля присылает» то, что я лично у Васи заказываю. Но доказательств у него не было, поэтому все ограничивалось мелкими перебранками, на которые я вообще не реагировала, что его прилично так злило. Однако человеком он был вежливым, злость не мне не срывал…

За обедом, случившемся после заседания ЦК по экономическим вопросам, Леонид Ильич поинтересовался в Александра Николаевича:

— Ты чего такой смурной сидишь?

— Да опять наша Гадина… Купила, понимаешь, американских рабочих штанов на пять с лишним миллионов долларов, а те станки, которые мы просили…

— Станки она тоже закупает, — ответил ему Владимир Ефимович, — даже уже купила, но ведь сразу их к нам отвезти у нее не получается, потому что если американцы узнают, что они к нам ушли, этот ее дядька Базилио уже нужные станки нам купить не сможет. А так все на Западе знают: Гадина наша на все свои деньги приобретает для СССР шмотье разное, так что суда с грузом, которые оттуда к нам идут, часто даже не проверяют. Ну кому интересно портки-то пересчитывать?

— Но ведь опять все магазины будут забиты этими портками, а это, между прочим, омертвление капитала.

— Слова-то какие выучил! Никакое не омертвление, — хмыкнул Леонид Ильич, — пока три миллиона пар портков по магазинам развезут — уже и весна настанет, а весной их народ быстро разберет: цена-то копеечная. Опять же, политический момент учитывать надо, и Гадина его учитывает, а ты вот, гляжу, нет.

— И какой ты политический момент в линялых портках увидел? — огрызнулся Александр Николаевич.

— Да простой: американские портки в магазинах продаются по три-пятьдесят, китайские из такой же парусины — уже по четыре с полтиной, а наши — по пять из чертовой кожи и по семь изо льна с лавсаном. Наш советский человек на ценник посмотрит — и поймет, что американские штаны — дрянь, китайские — так себе, но недорогие, а отечественные вообще лучше любых других.

— Я и говорю: будут они в магазинах даром валяться…

— Не будут: весной народ к дачам и огородам готовится, а там и американские штаны сгодятся, при такой-то цене. А что золотко наше эти штаны закупает… она же закупку ведет на выручку от того, что отсюда туда поставляет. Не сама она, но заводы-то туда отправляют продукцию, которую она заказала — и выходит, что портки эти нам вообще по сорок копеек пара достаются, а по такой цене даже китайцы портки не сошьют.

— Не понял, она же их почти по два доллара закупает…

— Ну да. И закупила на выручку от нового контракта, который с ней — обрати внимание, не с Внешторгом нашим, а лично с ней — ее дядька заключил. А теперь, как говорит Гадина, следите за руками: в Горьком этот придуманный девчонкой сканер штрих-кода обходится в производстве по двадцать девять рублей, а за океан они уходят ее дядьке уже по двести сорок долларов за штуку. Причем этот сканер подключается только к ее вычислительной машинке, которые дону Базилио отправляются по цене в тысячу двести долларов при себестоимости в семьсот восемьдесят рублей.

— А британцам машинки вроде по пятьсот продаются.– Ну да, но британцам поставляется, как ее золотко называет, машинка голая, а в «Блокбастер» их оправляют с каким-то диском, на котором вся информация записывается. По отзывам от первых поставок клерк в офисе того же «Блокбастера» на выдачу кассеты тратит теперь времени вчетверо меньше, чем раньше — а это такая экономия на зарплате… Ожидается, что в следующем году мы только в США сможем до миллиона таких машинок продать, ну, если успеем их наделать. А Гадина говорит, что успеем: в Тюмени сейчас новый завод готовится их приводить. И, обрати внимание, все оборудование для завода этого она закупила, и завезла в Союз… под видом порток.

— Ну да, но выпускают-то всю эту продукцию наши заводы, она-то тут причем?

— Начнем с того, что она эту продукцию придумала. Не сконструировала, конечно, конструированием наши инженеры занимались, она придумала что конструировать нужно. И программы, которые теперь для всего этого используются, тоже она придумала — то есть ТЗ на них расписала. Да, расписала, чтобы на своих фильмах денег больше зарабатывать — но мы-то зарабатываем в разы, на порядки больше на ее придумках.

— Ну да, конечно. Вот у нее год целый, считай, институт программистов разрабатывал программы, чтобы ее кино как-то половчее разукрасить. И она — да, с этих программ деньги получит… может быть. А стране-то какая польза? Я уже в глобальном масштабе имею в виду — а ведь на программы эти идиотские она несколько миллионов потратила!

— Не такие уж идиотские, если она ими даже тебя обманула, — рассмеялся Владимир Ефимович. — Да, программы эти она лично использует для разукрашивания своих фильмов, но ведь это программы, которые позволяют рассчитывать… моделировать и рассчитывать тонкостенные оболочки. То есть те, что для кино — они оболочки проектируют, а те, которые она как бы для изготовления скрипок заставила написать — позволяют рассчитать, как эти оболочки будут работать в готовом изделии. Нет, не в скрипке и не в рояле, а в баке баллистической ракеты или в пилотируемом корабле космическом. Или в самолете, даже в автомобиле и автобусе, в танкере или в бензовозе — а это, между прочим, уже десятки, сотни миллионов экономии при разработке очень нужных стране систем. Почем у нас Ур-500? А с ней из-за ошибки в расчетах… из-за того, что было непонятно что считать и как, шесть машин за бугор ушли. А с этой программой для разукрашивания кино за два часа обнаружили изначальный просчет и даже другое, более дешевое решение проблемы просчитали, и теперь пятисотка на полтонны больше на орбиту поднять сможет.

— Ну, если так смотреть…

— А за границей смотрят строго иначе: Гадина, мол, миллионы тратит на украшение кино. И думают, что пусть и дальше тратит, и даже ей в таких тратах помочь готовы. Нам это выгодно, ей — тоже выгодно, хотя она пока об этом не догадывается…

— А ей какая выгода? Ну, кроме фильмов красивых и «Оскаров», которыми она орехи колет…

— Мы узнали, хотя практически случайно, но тем не менее: западные спецслужбы, особенно американские, теперь отдельно следят, чтобы ее завистники тамошние ей никаких гадостей не делали. Вроде как она Советскому Союзу куда как больше вреда наносит, тратя прорву валюты и рублей на развлечения. Там, конечно, вокруг нее разные споры идут, но пока ее трогать не собираются, и слава богу.

— Действительно. А чем она у нас занимается? Что-то я давненько о ней ничего не слышал, и от нее ничего не слышал. Подозрительно это…

— Кино она свое доделывает какое-то, — флегматично ответил товарищ Брежнев. — Ее пока лучше не трогать: она его хотела к ноябрьским выпустить, но ее команда не успела, а теперь у нее сверхзадача его подготовить для рождественского показа в США. Ну и у нас к Новому году тоже нужно будет в прокат пустить — так что если к ней сунуться, она тебя сожрет и не задумается.

— А что за кино-то?

— Да пес его знает, сказка какая-то. Все, что я знаю, так то, что она Лидию Вертинскую снова на роль злобной королевы выбрала. А она не говорит, что за сказка, вроде ее сама придумала — так что закончит кино, тогда и посмотрим, даже удовольствия больше получим. По крайней мере фантазия у нее… добрая, все, что она раньше делала, всем нравилось. Ну, кроме того дерьма, которое она специально для буржуев готовит — но эта сказка для детей, а детям она такого не дает…

«Willow» я едва успела подготовить к Рождеству, и фильм на широкий экран вышел все же в семьдесят первом — а, значит, может претендовать и на «Оскар» за этот год. Конечно, «может» вовсе не означает, что «будет», но шансы все же оставались. И шансы все же неплохие: фильм собрал за две недели, оставшиеся до конца года, даже чуть больше тридцати миллионов долларов только в США. Еще почти четыре миллиона удалось отобрать у чопорных британцев, в Германии, Франции и в Италии он неплохо себя показал, так что я не напрасно корячилась. Голливудовцы все же постарались в мою бочку меда свою ложку дегтя подсунуть, заокеанская «официальная» критика кино буквально с дерьмом мешала, но на бокс-офисе она почти никак не отразилась, а Вася сказал, что несколько крупных прокатчиков заключили дополнительные контракты на показ фильма по крайней мере до середины февраля. Конечно, уже с середины января выручка начнет быстро падать, но сам факт того, что прокатчики фильм очень высоко оценили, радовал. Еще радовало то, что и две японские прокатные фирмы контракты на фильм заключили, причем обязались самостоятельно его на японский продублировать. С Японии, конечно, денег много срубить не получится, но я с них ихние йены и не собиралась забирать, а вот бульдозеры у них выпускались довольно неплохие, и контракт с ними был заключен как раз на условиях, что кинокомпании со мной как раз бульдозерами и расплатятся.

Еще один очень неплохой контракт был заключен с компанией Мацусита Дэнки: они приобрели «ограниченную лицензию» на производство видеомагнитофонов формата VHS. И тут «ограничение» было лишь одно: их продукция не должна была продаваться в США и Западной Европе. Точнее, было еще одно, но его сами японцы пока что именно «ограничением» не сочли: согласно лицензионному договору никакие части видеомагнитофонов не допускалось производить за пределами самой Японии.

Впрочем, пока что им и азиатского рынка хватит. Ну, на некоторое время хватит, а там уж как-нибудь разберемся. И разбираться буду уж точно не я: контракт с будущим «Панасоником» подписал Вася, а он очень хорошо просчитывал все потенциальные выгоды и убытки. А еще он мне сказал (мы с ним в Байресе после Нового года сразу встретились), что японцы так с контрактом спешили потому, что уже почти полностью производство подготовили, но все же не рискнули с пиратской продукцией на рынки выходить. А я на каникулах как раз заехала погостить у бабули в Аргентину, затем — захватив с собой лично господина Онганиа — слетала в Мюнхен, потом отвезла его домой и вернулась в Москву. Кривым путем вернулась, я еще в Грецию по дороге завернула, чтобы выполнить данное себе самой обещание, и узнала, что в этой стране меня тоже народ все же знает. И даже в чем-то уважает, так что с тамошними функционерами я договорилась довольно просто. Просто, но все же недешево: я пообещала им полностью подготовку профинансировать. Греция-то — страна довольно небогатая, денег у них вообще ни на что не хватает…

А если ложную вежливость отбросить, то в Греции с экономикой была полная жопа, да и правили ей откровенные фашисты — но, положа руку на сердце, и в Аргентине правительство было немногим лучше. То есть такое же, просто издали (со стороны СССР) это было не так заметно. А я вообще туда полетела с диппаспортом Аргентины (мне его господин Онганиа, после того как я ему «все объяснила», выдал на время), и о моем визите аргентинские дипломаты и договаривались. Так что я с греческим фашистом Пападопулосом (которого большинство советских людей называли «Попадополу») пообщалась — и через два дня вернулась обратно в Мюнхен, где меня ждал мой «Ил» (в Афины я все же летала на своем «Фалконе», чтобы местную публику не перевозбуждать).

В Москве представила Леониду Ильичу двух каких-то «видных греческих коммунистов», которых я у «черных полковников» выторговала в обмен на обещанное финансирование, выслушала очень эмоциональную ответную речь, в которой все же и некоторые цензурные выражения встречались — и снова занялась своими делами.

А дел было чуть больше чем дофига: я ведь уроки в школе вела по-прежнему, хотя уже и меньше, так как вторая учительница музыки у нас появилась. И музыку по-прежнему «сочиняла», и книжки «писала». А еще я на самом деле одну книжку (чистую фантастику) сама сочинила, и ее даже летом приготовились в «Молодой гвардии» напечатать, причем вовсе не потому, что «Гадина», а потому, что им книжка понравилась. То есть если бы им одним она понравилась, то они бы ее просто так в печать бы не отдали — но ее прочитала лично Екатерина Алексеевна и разразилась хвалебной статьей в «Литературной газете» — а это дорогого стоила: все же товарищ Фурцева меня больше терпела, чем любила, а тут — на тебе. И в статье же она написала, что моя книжка «Капитан ближнего плавания» как раз летом и выйдет, и это для «молодогвардейцев» стало приятной неожиданностью — но мне от этого лишь хлопот прибавилось. Потому что в издательстве были свои «традиции», они считали своим долгом любое произведение «отредактировать» — а ведь тамошние редакторы испанского совсем не знали. То есть книжка-то вся на русском была написана, я на испанском замечания редакторов комментировала…

Но все неприятное когда-нибудь заканчивается, а иногда оно заканчивается тем, что «лично Леонид Ильич» кому-то в редакции мои испанские ответы на русский перевел. Не уверена, что дословно перевел, но смысл он им точно донес без искажений…

А еще я за весну очень неплохо подготовилась к съемкам, а так как мой нынешний «пятый 'А» теперь экзамены не сдавал, кино снимать я начала уже в начале июня. А в конце июля закончила, сняв и «Атаку клонов» и «Месть Ситхов». И еще два фильма, один для зарубежа и один строго для отечественного зрителя (причем для молодого). Зарубежный я запланировала как раз к следующему Рождеству на рынок выпустить, уж больно душевная у меня получилась рождественская история. А для советского зрителя — когда поучится: там постродашкн требовался куда как посложнее, чем в «Willow» и даже посложнее, чем в «Звездных войнах». Но я вообще с фильмами не спешила: «Атаку» думала в сентябре на американские экраны выпустить, «Месть» — вообще в следующем году. И не потому, что они раньше готовы не будут, а потому, что готовила очень качественную для них рекламу. У американцев вообще без рекламы хрен что продашь, там иногда бюджеты рекламные превышают производственные — но мне просто так кучу денег выкидывать было жалко, и я решила использовать одно свойство «тупого американского зрителя»: они в кино идут не за фильм, а на задействованных в нем «звезд».

И я, мне кажется, в этом плане подготовилась очень качественно, ну, почти подготовилась — и в пятницу, двадцать пятого августа, мы вместе с тоже Еленой Александровной утром вылетели на моем «Фалконе» в Мюнхен.