Золотко партии

Глава 4

Ехать мне никуда не пришлось: Валери Элиот сама приехала на представление. А после него (Вася тоже примчался в Лондон, узнав — через бабулю — что я затеваю «очередное выгодное дельце») бабуля подписала с ней договор, по которому полпроцента со всех сборов от демонстрации шоу будет поступать ей. Мою долю это не уменьшило, я все же в контракт с ирландскими деятелями искусств вставила пункт о том, что «роялти за использования стихотворной основы будет оплачиваться отдельно, но не более чем» — а размер этих роялти Вася все же вдвое уменьшил, так что все остались довольны. А больше всего довольной осталась я: в контракте с Валери было особо отмечено, то договор касается исключительно «оригинальных стихотворений», а в отношении переводов на другие языки будут применяться законы соответствующих стран. Вообще-то они были очень разными, эти законы — но для себя я решила, что пользоваться буду законами советскими, а в СССР пока что для переводов с иностранного согласие автора не требовалось, а права на перевод принадлежали переводчику.

Ну а я в молодости одно время просто фанатела от «Кошек», оригинальный фильм посмотрела раз, наверное двадцать, затем умудрилась как-то посмотреть постановки на французском и итальянском, а русское шоу своими глазками два раза в театре увидеть успела. И в связи с этим вытащила из Валери еще половину ее роялти (то есть половину от половины процента) за шоу на французском и итальянском (сказав, что так она хоть что-то получит, а я согласия на другие переводы под мою музыку просто не дам), ну а за представления в СССР на русском она вообще ничего не получит. Как, впрочем, и я…

Зато я получу все отчисления за выпуск музыкального сопровождения шоу на пластинках, а она с этого не получит вообще ничего — и она согласилась: Вася ей очень популярно объяснил, что если она откажется от роялти здесь, то на продажах книжки получит куда как больше — если я тексты песен на альбомах печатать не стану (хотя у меня раньше и мысли такой не было). Еще множество бумажек по мелочи подписывать пришлось, но дядя все качественно подготовил и мы, хотя и просидели часов до трех ночи, все бумажки оформили. А оформлять их пришлось просто потому, что она согласилась «передать права бесплатно» (ну, почти бесплатно) для единственного шоу с несколькими повторами его по телевидению, а теперь запахло постоянными показами, которые обещали очень даже приличные деньги. Или даже неприличные — но в денежных вопросах, когда суммы явно превышали традиционные карманные расходы, каждая копеечка (а так же центик или пенсик) должна быть должным образом юридически оформлена.

А деньгами тут запахло со страшной силой: шоу произвело на публику ошеломляющее впечатление. Потому что еще никто и никогда не пел оперных арий, пританцовывая, прыгая и даже стоя на голове — то есть пока еще никто такое не делал. То есть британцы уже знали, что мои детишки на многое способны (в рамках рекламной компании тут по телевизору показали и «ранние» выступления ансамбля, включая исполнение канкана), но такого никто вообще представить себе не мог. А теперь представили — и Вася, хотя и в шутку, посетовал на то, что я «перебралась в СССР»:

— Пекенья, если бы ты со своими талантами осталась в Аргентине, то одна удвоила бы бюджет страны на одних только лицензионных отчислениях.

— Вася, если бы осталась, то у меня и десятой доли того, что я сделала, сделать не получилось бы: дома я так и осталась бы юной представительницей семьи дипломатов, а в СССР меня всячески поддерживали даже Брежнев и Фурцева! Кстати, бабуля, мне тут добрые люди намекнули, что за такую поддержку людей стоит поблагодарить, так что если ты закажешь у немцев уже шестидверный «Пульман», поддержка меня товарищем Брежневым будет еще более серьезной.

— А на какие…

— Мама, купи Бержневу «Мерседес», пекенья уже денег заработала на два десятка таких машин.

— А сколько она потратила на это шоу? Вот когда все эти британцы и прочие расплатятся…

— Я говорю о деньгах, которые она заработала своими собственными руками: она мне дала десяток скрипок собственного изготовления, и я их перед поездкой сюда успел продать… более чем за полмиллиона долларов.

— Это как? — искренне удивилась я. — Вроде имя «Гадина» среди выдающихся скрипичных мастеров не значится.

— Уже значится. Я в среду в прямом эфире провел публичную экспертизу: собрал дюжину лучших американских скрипачей и устроил им слепое прослушивание твоих скрипок и Гварнери и Страдивари, которые ты мне дала. Я тебе привез видеозапись этого цирка, думаю, ты повеселишься не меньше, чем я, когда на все это смотрел. А потом в прямом эфире тут же устроил аукцион твоих скрипок. В общем, на представление я потратил чуть больше семидесяти тысяч, а аукцион принес пятьсот девяносто. Мам, на «Мерседес» для пекеньи тут с большим запасом хватит, а ты, чика муи респетада, постарайся изготовить до лета еще пару десятков. Больше не надо, а то цена сильно упадет, но, думаю, до полусотни в год я смогу продавать за деньги, которых твои скрипки по-настоящему стоят. Но только если ты сама не начнешь их распродажу…

— Вася, у меня по этому поводу идея появилась, объясняющая в том числе и причину, по которой скрипки на рынке появляться будут, но маленькими партиями. Скажем, я скрипки делаю для конкретных девочек в своем ансамбле, а когда дети подрастают и из ансамбля уходят, я их другим детям уже не передаю…

— Ты всегда придумывала всякие глупости, из которых выходили вещь довольно забавные и приятные. Я подумаю над этим, и на первый взгляд мне твое предложение нравится — но все же его нужно хорошо просчитать. У тебя сколько за сезон скрипачей из ансамбля уходит?

— Вот сколько посчитаешь, столько и уйдут: на самом деле у меня мало кто из детей больше двух-трех месяцев удерживается — ведь работа музыкантом очень трудна и утомительна. Просто никто еще про это не догадывается, так что…

— Спасибо, пекенья… действительно, я как-то не сообразил, хотя сам видел, что дети у тебя на каждом концерте чаще всего новые. Но так быстро обучить новых… ты и на самом деле гениальный педагог. Ну а я, так и быть, потружусь для своей гениальной племянницы, чтобы она с голоду не померла. Завтра концерт у тебя во сколько начинается? Я насчет, когда мне билет в США покупать: на вечер или уже на послезавтра.

— Концерт? Вроде начинать будем в час дня… и он минимум на три часа растянется.

В воскресенье пришлось вставать рано (с учетом «поздних посиделок»), в самом начале десятого. Но организм молодой, парочка чашечек кофе — и он взбодрился (а про размер чашечек я ничего не говорила, правда у обслуги в гостинице этот размер вызвал восхищение «могучими организмами русских женщин»). А официантке, которая выразила мне свое «восхищение», я сказала, что родилась и выросла в Аргентине, и мне такой завтрак привычен — а соседки из Бразилии нас вообще считают по этой части слабаками, так что, надеюсь, слухи насчет «бессонной ночи» не расползутся. Но официантка вдобавок оказалась еще и ирландкой, заботливо принесшей мне вчерашнюю Дублинскую газету — с просьбой поставить автограф на заметке (на первой полосе!), в которой меня скромно называли не по имени, а просто Bandia ceoil na hÉireann — то есть богиней ирландской музыки. Ну или Ирландской богиней музыки, что, впрочем, практически одно и то же. А вот в британской прессе меня обозвали скромнее: просто «Goddess of dance», без указания национальности, или вообще «mistress of the dance», даже с маленькой буквы. Я из-за такого пренебреженья обидеться решила, но просто не успела: работы было еще много, а время концерта как-то слишком быстро приближалось. Впрочем, там я уже ни петь, ни плясать не собиралась, так что спокойно отправилась в Гайд-парк и занялась делом.

И концерт (на этот раз, как было заранее объявлено, это был просто музыкальный концерт) прошел, на мой неискушенный взгляд, неплохо: дети прекрасно все намеченное отыграли, зрители были довольны… А когда время уже подошло к концу, вся смычковая группа просто встала и ушла за кулисы. Но остальные дети остались, хотя половина из них тоже свои инструменты отложили и, поочередно заходя за кулисы, возвращались уже с инструментами другими. В основном с электрогитарами. И когда заинтригованная публика замерла и на площадке воцарилась тишина, прозвучали вступительные такты: Катя слегка ударила по тарелкам, Людочка нажала на клавиши электрооргана. Все того же «Вокс-Континентала», но с некоторыми моими «доработками»: ребята из Фрязино мне кое-какие микросхемы на заказ изготовить успели, да и на приборном производстве девочки тоже мои просьбы без внимания не оставили. Но микросхемы — это так, мелочь, а вот когда рабочие сцены подняли (еще для ирландского шоу приготовленные) все «ступеньки», среди публики начал подниматься легкий шум, потому что ушедшие за кулисы девочки-скрипачки теперь сидели за двадцатью четырьмя ударными установками — а тут еще и духовая группа вступила. А когда лифты подняли «ступеньки» до конца и сидящие за барабанами девочки дружно по ним стукнули…

Я постаралась повторить изобразить Final Countdown в виде микса сыгранного на ВДНХ во время рок-моба с симфоническим исполнением этой же песни Белорусским президентским оркестром — и попытка удалась на славу. Да и песня для завершения концерта тоже оказалась, на мой взгляд, исключительно подходящей…

На «бис» мы уже ничего не играли, и так концерт продлился почти три часа. Так что в шесть фрязинские монтажники разобрали экраны (мне их Лондонская мэрия предложила им продать за какие-то гроши — ну не представляли тамошние чиновники, что мне эти два экрана обошлись в четыре с лишним миллиона полновесных советских рубликов), мы все упаковали, в восемь уже все погрузили в самолеты (в Гатвике, «Ан» в Хитроу просто не пустили из-за шума)… то есть в восемь грузить начали. Но дети дожидаться окончания погрузки не стали и в восемь уже улетели — а я осталась, поскольку боялась, что с экранами что-то случится. То есть мне на четыре миллиона и плевать бы было — но вот синий светодиод… очень мне не хотелось, чтобы хоть один врагу достался.

Так что вылетела я (вместе с фрязинцами) уже «утром в понедельник», где-то во втором часу. А расслабилась я только когда самолет плюхнулся на полосу в Щелково уже на рассвете. Совсем расслабилась: я даже не помнила, как и кто меня до дому довез. Хорошо, что по понедельникам у меня уроков не было, так что я в таком расслабленном состоянии до пяти вечера и продрыхла. Не совсем все же продрыхла, пару часов я провалялась в какой-то полудреме, мысленно анализируя прошедшие события и пришла к не самому радостному выводу: я ведь на самом деле рассвирепела, когда хулиганы на девочек напали и полностью «взяв управление на себя», я с помощью девочек целенаправленно им руки ломала. По счастью, происходящее в этом режиме «управляемые» не запоминали, и очень мне повезло, что лондонские полицейские вопрос о «нанесении увечий» предпочли замять.

Еще я разок мысленно прошлась по «Кошкам», и пришла к выводу, что Жанну зря на роль Гризабеллы поставила, она все исполнила совершенно иначе, чем Элейн Пейдж. Не хуже, а именно иначе, и лично мне это понравилось не очень. Но Жанне в училище уже многое дали, у нее теперь и своя манера исполнения появилась, и голос именно свой сформировался. И пела она, объективно рассуждая, очень хорошо, но вот эта роль оказалась просто не ее… Но, думаю, те, кто захочет купить лицензию на шоу, найдут подходящую исполнительницу, ту же Пейдж, например. И я, пожалуй, смогу их на эту мысль навести… то есть точно наведу.

И тут уже я окончательно успокоилась, а проснувшись, позавтракала (или поужинала, тут уже непонятно было), включила телевизор новости посмотреть. Посмотрела, узнала, что советский МИД выразил большую благодарность британской полиции за то, что они девочек защитили от группы хулиганов, теперь уже именно поужинала и снова завалилась спать: нервная неделька выдалась, мозгам глубокий сон требовался для восстановления. А во вторник проснулась уже свеженькая, как огурчик. И отправилась на работу…

Ага, сходила на работу: мне что, теперь вообще все зарубежные гастроли отменять? На уроках дети, а на переменах коллеги только и спрашивали, что я там за границей видела и правда ли, что мне пришлось вместо искалеченной Кати самой танцевать. Ага, «искалеченная» в школу пришла, по виду от живой неотличимая, но у нее спросить — так язык отсохнет, а вот меня терзать… Так что когда уроки закончились, я на все плюнула и пошла… на приборное производство: остались у меня кое-какие недоделанные там дела. Но так как я пошла туда сразу после школы, то сначала зашла в столовую на первой территории, небольшую, но довольно уютную, в которой и готовили крайне неплохо. Впрочем, на предприятии все столовые были хорошими, а эта — она просто была самой, что ли, тихой: тут все же цены немного повыше были и рабочие в нее практически не ходили, а инженеры — у них привычки переорать шум станков не было, так что даже и разговаривали они, другим людям не мешая.

Но вот разговор сидящих за соседним столиком я случайно все же расслышала, точнее, сначала я именно случайно ухватила пару «ключевых слов», а затем уже специально прислушалась. И поняла, что эти двое работали в КИСе, а в «столовую для начальства» зашли, чтобы «отпраздновать конец одной работы». И они на самом деле радовались тому, что очередную работу они закончили даже досрочно — но чучелкина память мне немедленно «показала» результат этой досрочности. Очень красочно показала, так что до приборного производства я просто не дошла…

На проходной я забежала в отдел режима (у них телефоны очень хорошие стояли), молча схватила трубку (все тетки в отделе на меня посмотрели очень осуждающе), набрала номер:

— Это Гадина, позовите Елену Александровну. Найдите ее немедленно и передайте: у меня возникла идея новой книжки, пусть захватит Наталью Тихоновну и, если найдет, еще машинистку, но не менее чем первой категории, и пулей ко мне: нужно ее за сегодня написать. Да, спасибо…

Режим есть режим, и работают здесь люди проверенные и профессиональные. Но женщины есть женщины: когда я трубку повесила, та, на столе которой стоял этот телефон, с большим интересом спросила:

— Елена Александровна, а про что книжка будет?

Ну да, «Снова и Снова» и «День Шакала» в СССР уже вышли, причем тираж первой уже вдвое превысил все американские, и все равно она в магазинах была редкостью: расхватывали их мгновенно. Но в городе ими народ уже разжился: книжку (по моей просьбе) и на предприятиях через профком продавали, и в магазины завезли… с запасом. Все равно на всех не хватило, но большинство жителей прочитать их уже смогли. И новость о том, что «скоро появится новая», всех присутствующих здесь дам очень заинтересовала.

— Детектив, политический, конечно, — сдерживая эмоции, ответила я и по возможности спокойно пошла домой. Правда, сохранять спокойствие мне было крайне сложно. Однако я понимала, что машинистки ко мне телепортироваться всяко не смогут, так что я спокойно до дому дошла, спокойно чайку заварила, спокойно насыпала в вазочку конфет… Тоже Елена Александровна с матерью и еще одной женщиной (лет под сорок, которую мне представили как Светлану Викторовну) приехали еще через полчаса. И они тоже были очень спокойными, профессионально спокойными. Готовыми переносить на бумагу самые секретные секреты — но всех их все же удивило начало нашей совместной работы:

— Елена Александровна, я про первую форму присутствующих знаю, но тем не менее возьмите у всех дополнительные расписки о сохранении в тайне новой поступившей информации. И сами такую подпишите… Ну что, готовы? Будете работать по пятнадцать минут, потом столько же отдыхать, так как информация срочная, должна быть подготовлена уже сегодня, крайне желательно справиться часов до шести-семи. Ну что, готовы? Поехали, пункт первый: неисправен замок левой панели, на контактах рабочего реле пайка проведена некачественно, контроль пайки не выполнялся…

Похоже, я несколько увлеклась и темп задала просто бешеный — но женщины все же за мной успевали. Просто потому, что я все индексы по буквам раздельно диктовала… то есть это им тоже помогало за мной успевать, да и назначенные мною пятнадцатиминутные интервалы работы не приводили их в состояние крайней усталости. А так как пунктов в документе было всего-то меньше трех сотен, то все было как раз в шести часам и закончено. На самом деле я знала, что всего пунктов должно быть четыреста двенадцать, но в свое время весь отчет я так и не проглядела, «мелочевку» в конце списка даже открывать не стала — но и того, что тетки напечатали, должно было хватить. И когда тоже Елена Александровна уже укладывала папку со свеженапечатанными бумажками в свой бронированный портфель, я снова сняла трубку:

— Владимир Ефимович? Это Гадина… да, я знаю, что вы знаете, но стараюсь быть вежливой. Бросайте все, я к вам минут через сорок приеду и мы вместе поедем к Леониду Ильичу. Нет, именно вместе, там и вам работы будет до… очень много. Да, очень срочно… да мне плевать, речь на самом деле пойдет о жизни и смерти! Нет, не моей… на месте все узнаете… все, выезжаю.

Вот что мне нравится в Комитете, так это быстрота принятия решений и воплощения их в жизнь. Когда я зашла в кабинет Семичастного, там уже сидел и Леонид Ильич, очевидно, посчитавший, что я что-то очень важное и срочное из Англии притащила. Поэтому, когда мы вошли (вместе с Матвеевой-младшей), Владимир Ефимович очень вежливо сказал:

— Спасибо, Елена Александровна, — и сказал он это точно не мне, но я его такое мягкое распоряжение «отменила»:

— Нет, Елена Александровна пока останется, она полностью в курсе, так как помогала мне документы готовить, и, думаю, ей тут новая работенка обломится, так как не стоит увеличивать поголовье осведомленных. Леонид Ильич, я тут случайно узнала, что на предприятии подготовили к отправке изделия 7К-ОК под номерами четыре и пять, так вот: звоните немедленно, отправку отменяйте.

— Зачем?

— Елена Александровна, доставайте… Вот список недоработок по этим изделиям, предварительный список. Я оранжевым пометила недоработки критические, которые гарантированно приведут к аварии, синим — про которые руководство отдела осведомлено, но для которых мер по исправлению скорее всего не предпринималось. Желтым помечены недоработки мелкие, неприятные, сами по себе не критические, но их по двум изделиям у меня набралось заметно больше двух сотен, и вместе они могут оказаться крайне неприятными. Ну а красным я пометила недоработки, если их так можно назвать, которые гарантированно приведут к катастрофе. С человеческими, между прочим, жертвами.

— Гадина, ты в этом уверена?

— Поэтому я и попросила Елену Александровну остаться. Если она возглавит работы по проверке всего изложенного, то, насколько я с ней успела познакомиться, ни одной мелочи следователи не пропустят.

— А может, ты сама эту работу возглавишь? Если ты все это смогла написать…

— Ваше превосходительство! У меня все же образование среднее, а тут минимум кандидат наук нужен!

— Интересно, — пробормотал негромко Владимир Ефимович, — если тут написанное подтвердится, то Мишина…

— А он тут вообще не причем, на предприятии есть отдел, который как раз изделиями 7К-ОК и занимается. И вот начальника этого отдела, космонавта сраного… я бы повесила его за детородные органы: зеленым я тут специально пометила то, что по его распоряжению… не выполнялось. Именно он приказал виброиспытания по этому пункту вместо двух суток проводить пятнадцать минут… да вы и сами все прочитаете. По моему мнению именно он за все это и отвечать должен, да и не только по моему: как инженер он — пустое место, как руководитель — просто паталогически некомпетентен. На предприятии уважением ни малейшим не пользуется, народ его — и инженеры, и рабочие — поголовно считают зазнавшимся хамом. Так что самое малое, что следует сделать — так это гнать его с работы поганой метлой, пока он действительно дел не натворил.

— И на его место поставить тебя…

— Смеетесь? У меня, повторяю, образование очень среднее. И очень, очень специальное: я могу отдельно услышать, как играет четвертая скрипка в большом симфоническом оркестре.

— Да я пошутил, а вот откуда у тебя все это?

— А еще я могу отдельно услышать, о чем говорят люди за угловым столиком в переполненной столовой.

— А почему раньше молчала⁈

— Я думала, что изделия для дополнительных испытаний готовят, и для этого они очень даже годятся: мне кажется, что иначе понять, что именно произойдет… у меня это в тридцать втором пункте для изделия номер четыре и в двенадцатом для пятого указано, так вот, понять, что там на самом деле случится и как с этим бороться, без натурных испытаний невозможно.

— А говоришь, образование у тебя специальное…

— Ну да, но в электричестве я все же немного разбираюсь. Хобби у меня такое…

— Хобби, говоришь? Ну, наверное, и в точной механике: вот какие магнитофоны придумала!

— Опять вы дразниться! Я же уже говорила, кто их по моей просьбе сделал!

— Ну да, конечно, мы именно так и считаем. Елена Александровна, завтра к одиннадцати принесите мне план проверки изложенного в эти документах, и готовьтесь возглавить группу расследования: эта белобрысая Елена Александровна правильно заметила, что поголовье осведомленных увеличивать не стоит. Докладывать будете мне, непосредственно по ходу расследования, и если хотя бы четверть… хотя бы десять процентов из того, что эта длинноухая девица нам сообщила, подтвердится…

— То мы ее украсим как новогоднюю ёлку, — прервал Семичастного Брежнев. — И будем вокруг нее хоровод водить. А ты, Гадина, в следующий раз не думай… в смысле, о безобразиях сразу докладывай: оно нам дешевле обойдется. У тебя все?

— По поводу 7К-ОК всё. А по другим поводам… передайте мне, хотя бы на полгода кинотеатр «Рига»: у меня контракт с ирландцами подписан, мне нужно будет труппу танцоров тренировать — а там и ко мне недалеко ехать, и гостиница достаточно приличная рядом.

— Какой контракт? Зачем контракт?

— С ирландцами… ах да, вы же еще не видели наших выступлений. Они захотели у себя это шоу поставить, потом чтобы с гастролями с ним по всему миру ездить.

— И зачем нам такое счастье?

— Четверть валового сбора со всех представлений прямиком мне пойдет. То есть бабуле, то есть для Советского Союза, если что-то будет нужно за границей прикупить задорого.

— Так уж и задорого?

— У них уже почти подписан контракт с Радио-Сити, а там зал почти на шесть тысяч мест. Два представления в день, билеты по пять, и то и по десять долларов… еще вроде они хотят и сугубо американскую труппу подготовить чтобы на Бродвее тоже в два смычка представления давать. Нам — минимум пятнадцать тысяч вечнозеленых в сутки, пять с половиной миллионов в год — это с одной площадки. И всех делов — это натренировать одну-единственную бригаду из четырех десятков человек. Или две бригады, но тогда и выручка удвоится. Дело-то явно выгодное: раз поработали — а потом годами просто денежки собирай и складируй.

— Действительно…

— И это я еще с «Кошками» контракты не подготовила, а там всяко не меньше будет.

— А ты уверена…

— Я же вам когда еще сказала: с этой гастроли я до конца года соберу полста миллионов. Но гастроль была только началом работы, еще потрудиться все же придется. Недолго, полгодика где-то… мне больше будет просто лень руками водить. Опять же, книжки тоже писать придется, а то я себе на музыку денег, сколько нужно, не нагребу.

— Ты уже наговорила… если магнитофоны считать, то…

— Мне этого мало. Потому что для нормальной музыки мне еще столько всякого нужно будет!

— Фанатичка ты какая-то… а когда мы увидим, что ты в Лондоне такого натворила, что уже выручку миллионами считать начала?

— Не знаю. Ирландские пляски я, конечно, к воскресенью для показа по телевидению подготовлю, а вот с «Кошками» нужно будет все заново записать, уже на русском. Ибо нефиг прививать советским гражданам низкопоклонничество перед Западом!

— Не прививай. Но нам-то показать тебе нетрудно будет? А ты тут такого нам понарассказывала, что нам, прежде чем тебе целый кинотеатр дарить, нужно убедиться, что ты не врешь… Стой, не кипятись, я же пошутил, нам просто интересно посмотреть… решим вопрос с кинотеатром. Ну что нам теперь с этой Гадиной делать, — Брежнев повернулся к Семичастному, — она же… да, верно заметил дон Базилио: все воспринимает как четырнадцатилетняя девчонка. Но девчонка очень жадная, ей уже будущих миллиардов долларов — и то мало. Гадина, зачем тебе столько денег?

— Как зачем? Завоевывать мировое господство. Для начала — в музыке… и в литературе, а там — посмотрим. Я же во все стороны такая талантливая, мало ли что еще мне в голову придет?

— Ясно. Ладно, иди уже… воительница. А спектакль ты нам все же покажи…

Домой я ехала с чувством глубокого удовлетворения: Комаров теперь точно не погибнет. То есть на первом «Союзе» не погибнет, но и это прекрасно. Я когда-то читала гениальную книжку гениальной советской писательницы-фантастки, там раскалывалось о том, как плохо знать будущее — если его изменить нельзя. И как хорошо его знать, если его поменять все же можно. Ольга Ларионова своего «Леопарда с вершины Килиманджаро» уже и здесь выпустить успела, я ее даже сумела купить — но теперешнее впечатление от книги у меня сложилось уже другое. Я, наверное, все же поняла, что она книгой сказать хотела: знание о будущем — это всего лишь повод постараться его изменить. А та безнадега, которая раньше этой книжкой у меня в голове вызывалась, пропала: я теперь знала, что будущее — это не фатальная неизбежность, и человек может и должен его менять. Так, как ему хочется, чтобы людям жилось лучше. В конце-то концов, я же тоже людь! А хорошо людям живется там, где и всем окружающим тоже живется неплохо — и в голове у меня родилась новая идея. Интересная, и даже, скорее всего, не одна. Но чтобы ее воплотить…

Время на воплощение у меня все же еще есть. Но — мало, а ведь я еще к завтрашним урокам не приготовилась! Но пары часов на это мне скорее всего все же хватит. А вот сколько времени будет нужно на все остальное… будем посмотреть. И завтра, и на следующей неделе, и снова и снова. Потому что слона нужно есть маленькими кусочками. И я этого слона съем!