30 сребреников – 9. В синем море, в белой пене

Глава 22

12 февраля 1463 A . D ., Венеция, Венецианская республика

Все последующие дни были наполнены бесконечными встречами с венецианскими нобилями. Причем как совместно с кардиналом Виссарионом, так и по отдельности. Джорджо Лоредан прекрасно знал, чем мы занимались, скупку голосов трудно было утаить, ведь не все соглашались с нами сотрудничать, многие отказывали продавать свой голос, опасаясь что война с Османской империей принесёт больше плохого в их жизнь, чем даст возможностей, но никак этому не препятствовал, поскольку как он признавался мне сам за ужином, ни он, ни дож ещё сами не определились, что же им делать. Если бы не моё предупреждение о силе осман и тому, что войну они с большой вероятностью проиграют, возможно они бы ещё согласились, а так, они пока находились в больших сомнениях.

Жалел ли я, что ему всё рассказал? Конечно нет. Я дал этим показать, что честен с ним и дожем, и по отношению ко мне с их стороны я видел, что они это оценили. Мне позволяли разговаривать со всеми, с кем я просил встречи, а также часто приглашали на ужин только с ними двумя. Как я понял из встреч с другими венецианскими нобилями, Джорджо Лоредан и Кристофоро Моро не рассказали никому больше о моих предупреждениях о возможном проигрыше, видимо они хотели, чтобы остальные нобили приняли решение, основываясь лишь на своих личных ощущениях, чтобы потом не остаться крайними в этой истории.

Так что да, нам было трудно собирать голоса, не имея поддержки дожа и такого сильного клана, как Лоредан, но зато я не испортил отношения с этими людьми, и они всячески мне это показывали. Например Орнелия, как и обещала, привела мне шесть девушек из побочных ветвей рода, и я выбрал одну, ту, что мне больше всех понравилась. Так что для неё во дворце дожа молча выделили покои рядом с моими, дали ей служанок, и она скрашивала мне ночи, просто находясь рядом. Мы с ней договорились на подарок в размере тысячи двухсот пятидесяти трех флоринов, и оба были целиком довольны этой сделкой. Ну и да, я ещё поторговался за оплату, чтобы она не думала, что легко расстаюсь с деньгами.

Вот так, проводя кучу встреч и обрастая знакомыми, и не только среди светской элиты, поскольку я встречался и с епископами, а также пару раз с самим патриархом, которому пожертвовал на ремонт церквей в Светлейшей значительную сумму денег, я и подошёл к последнему, третьему заседанию Сената, на котором должны были определиться с выбором Венеции, вступать ей в войну или нет. Предыдущие два закончились ничем, поскольку у нас не хватало голосов для этого, а с молчавшим дожем и Джорджо Лоредано остальные сомневающиеся, тоже молчали.

Первым взял слово наш неожиданный союзник — синьор Ветторе Каппелло, который рассказал сколько уже турки захватили земель Светлейшей и что они продолжают идти дальше, несмотря ни на какие торговые договоры. Закончил он свою речь тем, что только объединившись с остальной Европой, Венеция может победить в этой войне.

Ему вяло похлопали, когда он закончил и вернулся на место, и поднялся кардинал Виссарион, когда ему дали слово. Я знал, что учитель готовился всю ночь к этой речи, поскольку помогал ему с записями и историческими отсылками, а он использовал меня как колодец памяти, который ничего не забывает. Так что я знал, что его речь прекрасная с точки зрения логики и риторики, оставалось увидеть, как она подействует на венецианцев.

Кардинал занял место у трибуны и перекрестился, прежде чем начать говорить.

— Светлейшие и мудрейшие отцы Республики, отцы Сената, которым судьба и провидение доверили кормило одного из величайших городов всего христианского мира!

— Я, изгнанник из Константинополя и свидетель гибели Восточного Рима, стою сейчас перед вами не как частное лицо, но как голос той крови, которая ещё не высохла на клинках осман, как слёзы вдов и сирот, чьи дома ныне служат конюшнями мусульманских варваров.

— Но не для того, чтобы оплакивать прошедшее, я пришёл к вам, но чтобы предупредить о грядущем. Ибо то, что случилось с Византией, не было концом бедствий, а только их началом. Вчера пал Константинополь. Сегодня под угрозой — Пелопоннес и Негропонт. Завтра — будет вся Адриатика, а послезавтра, если промедлим, — сама Венеция услышит шум турецких вёсел под своими дворцами.

Кардинал трагично покачал головой.

— Не обманывайтесь миром с тираном. Мир, который покупается уступками, есть не мир, но отсрочка рабства. Я знаю, что многие скажут: «Пусть лучше торговля, чем война; пусть лучше договоры, чем меч». Но спросите самих себя: где ныне договоры Константинополя? Где клятвы султана сербам, грекам? Где мир, обещанный тем, кто сложил оружие? Турок соблюдает договор лишь до той поры, пока не станет сильнее. Его вера учит его не верности своим словам, а обману врага. Его государство растёт не правом, а мечом. И всякий мир с ним — лишь пауза для новой войны.

Виссарион Никейский обвёл взглядом присутствующих, указав пальцем на каждую из трибун.

— Венеция не просто город, но страж христианского моря. Вы — щит Италии. Вы — оплот между Европой и варварством. Разве не вы веками сдерживали врагов на морях? Разве не ваш флот был ужасом для пиратов и тиранов? И разве не вам история дала имя защитников христианской свободы?

— Если падёт Венеция — падёт не только Республика, но надежда всей Италии. Генуя будет торговать с врагом у своих ворот, Рим будет слушать турецкие трубы, а Альпы станут не границей, но дорогой для завоевателя.

По мере того, как он говорил, я сам видел, что венецианцы прекращают переговариваться между собой, а начинают слушать его слова, так что к концу его речи в Сенате стояла полная тишина.

— Я говорю вам это не как латинянин или грек, но как христианин. Ибо ныне нет больше ни эллина, ни латинянина — есть лишь одно тело, и если поражён один член, страдает всё тело.

— Вы спросите у меня: что даст война?

— Я отвечу: война даст то, чего не даст мир — честь, безопасность и будущее.

— Если вы выступите сейчас, когда турок ещё занят на Востоке, когда его силы растянуты, вы сразитесь с врагом не у своих ворот, но на чужой земле.

— Если же вы будете ждать, то сразитесь уже не за союзников, но за собственные дома.

— История нас учит: Рим не пал в один день. Он пал потому, что предпочёл отсрочку борьбе. Он покупал мир, пока не купил себе собственное рабство.

Кардинал снова сделал паузу и обвёл твёрдым взглядом людей, сидящих в Сенате.

— Я прошу вас не как легат, но как свидетель. Я видел, как пала империя, которой было тысяча лет.

— Не допустите, чтобы мир сказал: «И Венеция видела опасность — и промолчала».

— Пусть лучше будущие века скажут:

— «Когда варвар угрожал Европе, Венеция первой подняла знамя её защиты».

— Да будет ваша война не ради мести, но ради справедливости; не ради славы, но ради спасения; не ради выгоды, но ради того, чтобы Адриатическое море осталось морем христиан, а не внутренним озером тирана.

— И если падём — падём с оружием в руках, но если победим — победит не только Венеция, но вся христианская Европа.

Кардинал поднял руку в воздух и с отмашкой опустил её, заканчивая свою и правда блистательную речь этим жестом. Затем молча поклонился и пошёл на своё место. Зал сначала молчал, затем многие встали и захлопали ему, поскольку их, как и меня, его речь и правда тронула прямо за сердце.

Чествование кардинала Виссариона продолжалось почти минуту, затем венецианцы стали успокаиваться, садиться на места и смотреть в сторону молчавшего дожа. Который, как я видел, всё ещё колебался. Неожиданно Кристофоро Моро, поднял руку и показал пальцем на меня.

— Синьор Иньиго, вы за все три заседания Сената не сказали ни слова. Я бы хотел услышать и вас.

Я поджал губы. У меня была договорённость с учителем, что выступает в Сенате всегда только он, как более опытный теолог и риторик, но мы как-то не рассмотрели вариант того, что меня вызовут напрямую, как это произошло только что.

— Ну же, смелее, я знаю, что вы не из трусливых, — с улыбкой подбодрил меня дож, а остальные венецианцы, со многими из которых я общался, улыбаясь, стали хлопать, подбадривая меня взойти на трибуну.

Я бессильно посмотрел на учителя, который кратко кивнул. Не выйти было просто нельзя, после такого приглашения, поэтому, поднявшись с места, я дошёл до трибуны и понял, что если встану как есть, то будет торчать только одна моя голова, что будет не очень солидно смотреться, так что я принял спонтанное решение и оттолкнувшись ногой, словно садился на лошадь, запрыгнул на трибуну двумя ногами. Изумлённые восклицания прокатились по местам сенаторов, поскольку тут вряд ли кто-то до меня так делал. Зато теперь, будучи на всеобщем обозрении, я мог спокойно говорить и меня все видели и слышали.

— К этой великолепной речи нами всеми уважаемого кардинала, который вы многие знаете, является ещё и моим учителем, — начал я, подчёркивая перед всеми нашу с ним связь и что мы действуем заодно, — мне мало что есть что добавить, поэтому я просто расскажу вам притчу.

Взгляды людей стали выглядеть всё более удивлёнными, так что я продолжил уже на латыни, которую всё равно понимало здесь большинство.

— Первые шесть стихов тридцать третьей главы книги пророка Иезекииля говорят нам следующее:

— Было ко мне слово Господа:

— Сын человеческий, поговори с соплеменниками и скажи им: 'Если Я наведу на страну меч, а жители той страны изберут у себя человека, поставят его своим стражем,

— и он увидит, что на страну идет меч, и затрубит в рог, чтобы предупредить народ,

— то тот, кто услышит рог, но не остережется, и меч, придя, лишит его жизни, сам будет повинен в своей гибели.

— Раз он услышал рог и не остерегся, он сам виноват в своей гибели. Если бы он остерегся, то остался бы жив.

— Но если страж увидит, что идет меч, и не затрубит в рог, чтобы предупредить народ, и меч придет и лишит жизни кого-то из них, то этот человек будет взят за свой грех, а стража за эту гибель Я призову к ответу'.

После рассказа притчи, я сделал паузу и как кардинал обвёл взглядом зал, затем продолжил уже на венецианском наречии.

— Вы видите меч турок. Вы — наши стражи.

— Если вы промолчите — история и Бог спросят с вас.

— Но если вы затрубите — даже если при этом сами погибнете — вы исполните свой долг, который возложен Господом на хранителей морей и всех христианских народов.

Закончив, я спрыгнул с трибуны и пошёл на своё место. Сенат потрясённо молчал, видимо мои слова хорошо легли на те слова, что раньше до меня сказал мой учитель и вместо оваций, в воздух первой поднялась рука дожа. За ней сразу поднялась рука Джорджо Лоредано и затем словно морской вал, рук поднималось всё больше и больше, и вскоре решение о начале войны с османами было принято Сенатом Светлейшей Республики единогласно.

Мы поднялись с учителем с мест, поклонились трибунам и пошли на выход, поскольку Сенату нужно было дальше обсудить свои действия, и новые назначения, поскольку главное решение уже было вынесено.

Выйдя из зала Сената и пройдя дальше по коридору, учитель остановился и крепко обнял меня. Подняв на него удивлённый взгляд, я увидел, что по морщинистым щекам старика, текут слёзы.

— Прекрасно мой мальчик! — сглотнул он ком, который явно стоял у него в горле, — ты был просто великолепен!

— После вас учитель, мне и говорить-то ничего толком не пришлось, — скромно заметил я, но кардинал покачал головой, ещё раз крепко прижал к себе и взлохматил мне волосы на голове.

— Идём, я угощу тебя вкусным обедом, мы определённо его с тобой заслужили.

— Как я могу от такого отказаться, — трагично вздохнул я и мы с ним заторопились к выходу.

— Почему вы невеселы, Иньиго? Вы же отлично выполнили миссию, которую на вас возложил папа, — обратился ко мне Бернард, когда я сидел на пристани дома Лоредан, свесив босые ноги к воде и кидал в воду камешки. Большое кольцо моей охраны не давало никому ко мне подойти, поскольку я чувствовал себя не очень хорошо.

Я замахнулся, кинул в канал очередной камешек, и швейцарец подал мне сразу новый.

— Знаешь, я чувствую сейчас себя тем человеком, который срывает печати, выпуская в мир всадников Апокалипсиса, — вздохнул я, — сначала Чума, теперь Война, остались только Голод и Смерть.

Швейцарец от моих слов пошатнулся и стал креститься, я видел, как сильно он испугался сказанного.

— Секретничаете опять без меня? — к нам подошёл Сергио, встав за моей спиной.

— Ты рассказал ему? — я покосился на Бернарда, который сразу покраснел.

— Если ты про чуму в Милане, то я сам это понял, а Бернард лишь нехотя подтвердил, — пожал плечами граф, — так что для меня это не секрет, хотя я понимаю, почему ты мне не сказал об этом напрямую.

— Иньиго только что мне сказал, что следом за Чумой, выпустил в мир ещё и Войну, — вздохнул швейцарец, — и он сильно переживает за то, что может случайно или специально выпустить ещё Голод со Смертью.

Для людей XV века, всё это было не шутками, так что испугался даже Сергио, который тоже стал креститься.

— Одно меня радует, отец Иаков об этом никогда не узнает, — тяжело вздохнул Бернард.

— Это да, — кивнул я, кидая в канал новый камешек.

— Синьор Иньиго, — к нам осторожно подошёл Ханс, — вас хочет видеть синьора Орнелия.

Я повернул голову, увидел её, стоящую за кольцом охраны вместе с какой-то неизвестной мне девушкой.

— Позови, — решил я узнать, что у неё там случилось.

Девушки подошли ближе и поклонились мне. Поняв, что встречать их спиной, да ещё и болтая голыми ногами в воде не совсем по-графски и даже не по-маркизски, я поднялся и выпрямился, встав ступнями на камень причала.

— Орнелия? Что случилось? — поинтересовался я у неё.

— Моя близкая подруга, — быстро сказала она, показывая на симпатичную девушку, рядом с собой, — Перина Дандоло, просит у вас всего одну минуту времени, ваше сиятельство.

— Синьорина, — я склонил голову, — из уважения к синьоре Орнелии, у вас ровно минута.

— Я отдамся вам, если вы поговорите с моим дядей, ваше сиятельство, — быстро сказала она, стараясь при этом не краснеть, — я девственна и готова это сокровище отдать вам всего за эту небольшую услугу.

— Сокровище? — я поднял бровь, а стоящий рядом граф Латаса хмыкнул, вгоняя в краску девушку, которая хотела казаться храброй.

Она промолчала, так что мне пришлось продолжить.

— Что может ваш родственник предложить мне?

— Всем известно, что вы очень верующий человек, ваше сиятельство, — девушка подняла на меня взгляд, — мой дядя предлагает вам сделку. Реликварий с мощами Иоанна Крестителя, в обмен на строительство ваших кораблей на тех верфях Арсенала, которые принадлежат нашему роду.

Это был шах и мат, и все вокруг это прекрасно поняли. Священные реликвии подобного уровня, было практически невозможно купить, поскольку они несли огромную религиозную ценность для всех христиан. Были конечно случаи их продаж, но крайне редки и то за огромные деньги. Чаще всего их дарили королям, за что-то очень существенное взамен.

— Откуда они у вас? — прохрипел я, так как у меня сдавило горло от волнения.

— Мой род участвовал в Четвёртом Крестовом походе, когда пал Константинополь, так что в нашей родовой сокровищнице хранятся два реликвария с частями черепа Иоанна Крестителя, — быстро ответила она, — дядя готов отдать вам один из них, в обмен на эту сделку.

Да, изначально я не собирался отдавать венецианцам этот контракт, как и чертежи моих вивальди, сколько бы венецианцы и сам дож меня не упрашивали это сделать. Но часть мощей Иоанна Крестителя? Это было выше любых денег. Я давно думал, как придать Аликанте статус не просто торгового города, но ещё и города, который имеет какую-то важную изюминку. В XV веке такой изюминкой могли быть только мощи какого-то общеизвестного святого, а уж если это будут мощи Иоанна Крестителя, то моя мечта сразу становилась осуществимой. За таким чудом в город потянутся толпы паломников, тут можно было даже не сомневаться.

Видя, что моего решения ждут все, я кивнул.

— Я встречусь с вашим дядей синьорина и поговорю про эту сделку.

Девушка покраснела, но всё же смогла выговорить.

— Могу я остаться с вами на ночь, ваше сиятельство?

— Спасибо, но мне не нужна подобная жертва, синьорина, — отказался я от подобной сомнительной чести, — передайте пожалуйста вашему дяде, что завтра в обед, я буду у него.

Девушка явно была обижена моим отказам, но Орнелия всё поняла и утянула её за руку, от греха подальше.

— Ещё одна девственница, Иньиго, — подмигнул мне Бернард.

— Мы последствия от первой то, лишь недавно разгребли, — я покачал головой, — так что спасибо, но обойдусь.

Сергио пристально на меня посмотрел и вздохнул.

— Рассказывай.

Я удивлённо на него посмотрел.

— Ты о чём?

— Иньиго, — граф внимательно на меня посмотрел, — я вздрогнул от страха, когда ты, отвечая этой милой девушке, улыбнулся. Последний раз после подобной улыбки на Милан обрушилась чума. Что будет в этот раз, я и хочу у тебя узнать.

— Мне пора подумать о том, что тебя стоит отвезти куда-нибудь подальше и закопать где-нибудь поглубже, — проворчал я, поскольку и правда, у меня в голове цепочка действующих союзов и торговых договоров, под влиянием новых вводных перестроилась и Сергио был прав, новый приз был для меня более ценным, чем все предыдущие договорённости.

Он хмыкнул.

— И всё же?

— У меня перед глазами мелькнула одна мысль, — нехотя признался я, — что было бы неплохо заключить сделку с Франческо Сфорца, отдав ему Геную, как он этого и хотел изначально, затем под предлогом того, что миланцы запретят мне строить в Генуе мои корабли, перекупить у них часть корабелов и перенести строительство вивальди в Венецию.

— «Кроме того, что мне достанутся мощи Иоанна Крестителя, — подумал я уже про себя, — мы вернём историю Генуи в своё русло, также я помогу своими деньгами Венеции в войне против турок, а ещё это будет прекрасным дополнительным стимулом для генуэзцев не задирать цены для меня, при посредничестве с торговцами квасцов из Османской империи. Им без моих кораблей остро нужны будут деньги, так что можно будет их продавить на большие уступки».

Рты у Бернарда и Сергио открылись.

— У тебя что, вообще нет ничего святого, Иньиго? — изумился граф, — Франческо Сфорца — твой враг!

— Мы помирились! — притворно возмутился я, — а кто старое помянет, сам знаешь, что будет.

Граф схватился за голову и Бернард последовал его примеру.

— Так, нужно поговорить с учителем, с Дандоло разговаривал он, — быстро стал размышлять я вслух, — что у них там такого в роду происходит, что они решились на подобную сделку.

— А мне похоже нужно опять собираться во Флоренцию, — вздохнул Сергио, поняв, что я говорю всё это серьёзно и сейчас накидываю свои дальнейшие действия.

— Сам говорил, что Франческо Сфорца гостит у Медичи, пока в Милане свирепствует чума, так что он ноги будет тебе лизать, за столь щедрое предложение, — кивнул я.

— А ты куда дальше? — поинтересовался он, — где мне тебя потом ловить?

— Из Венеции мне нужно теперь попасть в Рим, а не в Геную, — я покачал головой, — отчитаюсь перед папой о проделанной работе, получу какую-нибудь награду, затем отправлюсь в Сарагосу, узнаю, как там дела с войной между Арагоном и Кастилией, потом в Барселону, если Энрике IV ещё не убыл домой, устав от этой войны. Так что у тебя Сергио много времени, чтобы выторговать у миланского герцога максимум за столь щедрое предложение, что я ему предложил. Но сильно не затягивай, с началом активных боевых действий между Венецией и Османской империей, мы потеряем поставки квасцов оттуда.

Граф Латаса вздохнул.

— Ладно, ради мощей Иоанна Крестителя придётся постараться.

— В Аликанте появится сильный христианский символ, — кивнул я, — нам всем придётся постараться.

Бернард нагнулся и помог мне надеть сапоги, я так и стоял босиком на голом камне.

— Тогда я выеду во Флоренцию сразу, как буду готов, — согласился Сергио.

— Точнее, как только мы убедимся, что предлагаемая нам реликвия подлинная, — поправил я его и мы, тихо переговариваясь пошли в дом Лоредано, где должен был начаться пир в честь убытия из Светлейшей послов Пия II, то есть нас с учителем.

Первый пир будет здесь, только для узкого круга, а второй завтра, для уже многих приглашённых венецианских нобилей. Таким образом Джорджо Лоредано и Кристофоро Моро хотели подчеркнуть для своих врагов то, в каких хороших отношениях они находятся с папой.