Товарищ "Чума"#13

Глава 6

Все взгляды устремились на меня. Я видел в них ужас, расчет, попытки осмыслить неосмыслимое.

— Его Святейшество прав. Я не солдат. И не орудие. Я — итог. Я прихожу, когда «Чаша Грехов» уже переполнена. Когда она вот-вот прольётся. Я — последний довод и последний шанс этого мира уцелеть.

Сталин не моргнул глазом. Он медленно затянулся трубкой, изучая меня сквозь дымную завесу. Его ум, острый как бритва, уже отбросил мистический ужас в сторону и просто работал с новыми данными и вводными условиями.

— Интэресно… — протянул он. — То есть, ваше появление — это симптом. Следствие, а нэ причина.

— Причина — в вас, смертных. Во всех разом и в каждом по отдельности. В любой лжи, в предательстве, в каждой невинной слезе. Я — та цена, которую вселенная выставляет за безмерную глупость и грех! — Голос мой звучал ровно и бесстрастно, хотя моя человеческая сущность исходила кровавыми слезами.

— Значит, можно вывести некие закономерности вашего появления? — включился Берия, и в его глазах вспыхнул огонек азарта. — Если появление… товарища Чумы обусловлено социально-экономическими и моральными факторами, следовательно, их можно измерить, смоделировать и разложить по полочкам…

— Лаврентий Павлович, вы что, собрались вывести «уравнение Апокалипсиса»? — неожиданно съязвил митрополит Алексий.

— Я занимаюсь тем, что обеспечиваю безопасность нашего государства, — холодно парировал Берия. — Если появление Всадников имеет четкие предпосылки, их нужно выявить и взять под контроль. Чтобы управлять следствием, нужно управлять причиной.

Сталин одобрительно хмыкнул. Логика у Берии была железной. Даже Божественный Гнев, при должном желании, можно было вписать в пятилетний план, если подойти к вопросу с диалектической точки зрения.

— Разумная мысль, — произнес вождь. — Мы будэм работать с причинами. А вы, товарищ Чума… — Он повернулся ко мне, — будэте… эталоном. Нашим… безошибочным мерилом. Если «чаша» начнет переполняться — мы узнаем об этом. Первыми.

Патриарх Сергий смотрел на это обсуждение с молчаливым отчаянием. Он видел, как неотвратимая Кара Господня превращается в инструмент «плановой экономики», как тайное и страшное становится предметом холодного, можно сказать даже циничного препарирования.

— Вы играете с огнем, Иосиф Виссарионович, — прошептал он. — Вы пытаетесь поставить себе на службу саму Смерть!

— Нэт, Владыка, — поправил его Сталин с легкой улыбкой. — Я пытаюсь дать нам всем шанс… Шанс выжить. Ведь это, лучший стимул для исправления наших собственных ошибок. Лучший посыл для строительства дэйствительно свэтлого будущего. Свэтлого для всего чэловечества. — Он повернулся ко мне. — Я прав, товарищ Чума? Ведь не всё ещё потеряно?

Я спокойно выдержал его взгляд.

— Вы поняли правильно, Иосиф Виссарионович, — ответил я. — Всё в этом мире зависит только от вас самих. Мое появление еще не приговор, а лишь диагноз. И как любой диагноз, он оставляет место для лечения. Вопрос лишь в том, хватит ли у пациента сил и воли, чтобы пройти этот сложный и тернистый путь?

В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем маятниковых часов. Патриарх Сергий молитвенно сложил руки, его губы беззвучно шевелились. Митрополит Алексий наблюдал за Сталиным с горьким пониманием: он видел, что вождь не шутит и не блефует.

Идея подчинить себе Божественный Промысел, вписать Апокалипсис «в очередную пятилетку», казалась ему кощунственной, но была выстроена с той же неумолимой сталинской логикой, что и индустриализация, и коллективизация, и даже полыхающая война.

Сталин перевел взгляд на Берию:

— Лаврэнтий Павлович, с чэго начнем?

Берия, получив карт-бланш, оживился. Его ум, лишенный метафизических страхов, уже видел контуры грандиозного проекта.

— С создания комиссии, разумеется. Условное название — «Духовное возрождение». — Он говорил быстро, отчеканивая каждое слово. — В нее войдут наши лучшие умы — математики, чтобы построить вероятностную модель «наполнения чаши»…

— Математики? — с ужасом воскликнул митрополит Алексий.

— И не только, они, — качнул головой нарком, — без представителей Церкви, мы, естественно, не обойдемся. Но проанализировать нужно массу информации: уровень социальной напряженности, искренность Веры, прочность семейных уз, частоту предательств, количество тяжких преступлений…

— Вы хотите измерить грех? — с нескрываемым ужасом спросил Патриарх. — Одумайтесь, пока не поздно, прошу!

— Я хочу знать, как уменьшить последствия появления Всадников, Святейший Владыка, — поправил священника Берия. — Если причина в лжи, значит, мы будем бороться с ложью. Если в слезах невинных… — он на секунду запнулся, — значит, сделаем все, чтобы этих слез было меньше.

Все снова посмотрели на меня. Я чувствовал, как внутри меня борются две сущности. Человеческая — обреченно содрогалась от чудовищной простоты, с которой эти люди решили систематизировать хаос. А та, другая — холодная и безличная сила — видела в этом лишь новое, невероятно сложное проявление той же воли к жизни, которая и порождала меня, когда эта «воля» принимала чудовищно искаженные очертания.

— Я постараюсь помочь, — произнёс я. — Но помните: я не союзник, но и не враг.

Сталин медленно поднялся из-за стола. Его тень, удлиненная светом лампы, уперлась в карту мира на стене.

— Значит, договорились. С сэгодняшнего дня великая Страна Советов начинает самую необычную пятилетку в истории чэловечества. Пятилетку борьбы с самим Апокалипсисом. — Он подошел к окну, за которым медленно светало над Москвой. — Мы нэ дадим этому миру исчэзнуть в Небытии. Мы дадим ему шанс. И доказательство, что даже Судный День можно отменить… если хорошо над этим поработать. Пришло врэмя закатать рукава, товарищи!

Патриарх Сергий опустил голову. Он понимал, что спор окончен. Битва за душу мира переместилась из храмов в кабинеты Лубянки и Кремля. И исход ее теперь зависел не только от молитв и Веры, а от отчетов, планов и безжалостной эффективности Советского Строя. А я стоял среди них, вечный и неумолимый спутник человечества, и впервые за всю свою бесконечную историю чувствовал нечто странное — слабый, едва различимый росток… надежды.

Комиссия «Духовное возрождение» была создана в считанные дни. Ее возглавил сам Берия, что придавало проекту статус сверхприоритета. Работа закипела с той лихорадочной скоростью, которую страна уже научилась развивать в годы войны. В закрытых институтах математики строили модели, пытаясь найти хоть какую-нибудь корреляцию между настолько разнообразной информацией, которая, казалось, никак не связана друг с другом.

Например, между количеством доносов и всплесками разбойных нападений. Священников, привлеченных к работе, заставляли анализировать исповеди, выискивая в них не личные грехи, а общие тенденции падения нравов. Товарищ Сталин следил за ходом работ лично.

Вечерами, когда в кабинете оставались мы вдвоем, он расспрашивал меня о деталях. Его вопросы были точны и прагматичны, как у инженера, изучающего чертеж сложной машины.

— Скажи, а эта «чаша»… она наполняется равномерно? Или есть некие «критические точки», когда один геройский самоотверженный поступок может перевесить самые страшные и тяжелые преступления?

А я напомнил ему, как две тысячи лет назад всего лишь одна единственная жертва смогла искупить все человеческие грехи.

Тем временем, по всей стране начали воплощать в жизнь «анти-апокалиптические» директивы. Это был самый странный набор решений за всю историю СССР.

Берия, с его патологической подозрительностью, объявил войну лжи. Но не только государственной, а обычной — бытовой.

НКВД получил указание фиксировать и пресекать случаи клеветы, лжесвидетельства, даже мелкого обмана на рынках. Это вызвало настоящую волну паранойи в советском обществе, и без того истерзанном войной, но, как ни странно, уровень социального доверия в отчетах комиссии действительно начал медленно ползти вверх.

Воплощение в реальность идеи «слез невинных», неожиданно смягчило карательную политику в отношении семей «врагов народа». Были пересмотрены тысячи дел, и невинно осужденные получили возможность вернуться из лагерей. Это не было покаянием — это была холодная корректировка стратегии, как переналадка станка на заводе.

К слову, эффект от этого действия оказался двойственным: чаша, которую я чувствовал, не наполнялась от этих причин, но сам факт, что величайшие гуманитарные жесты совершались из сугубо утилитарных соображений, добавлял в мир новую, горькую гамму оттенков.

Митрополит Алексий, работая в комиссии, мучился больше всех. Он видел, как его вера, его молитвы превращаются в статистические графики. Но однажды ночью он признался мне:

— Я ежечасно молюсь, чтобы Господь направил их усилия, даже если они сами не понимают, чьей волей движимы. Может быть, это и есть тот самый Божественный Промысел, явленный нам таким странным образом?

Я же наблюдал, как советское общество, ведомое партией, отчаянно, и с помощью абсолютно непригодных для этого инструментов — статистики и циничного прагматизма — пытается отремонтировать саму ткань мироздания.

Но война с Апокалипсисом только-только начиналась. И самым невероятным было то, что у этой войны появился реальный шанс на победу.

Конец 1942-го года ознакомил комиссию с первыми, ошеломительными результатами. Математики из закрытого института под руководством академика Колмогорова, проанализировав чудовищные массивы данных, вывели первую эмпирическую формулу «нравственного баланса». Она была несовершенна, полна допущений, но она работала. Согласно ей, один акт «самоотверженного героизма», статистически «искупал» несколько десятков тысяч «бытовых грехов».

Сталин, изучив отчет, потребовал практического применения «формулы нравственного баланса». Так родилась государственная программа «Герои Будней». По всей стране стали отбирать и поощрять не только ударников труда, а «ударников морали» — людей, совершивших искренние поступки: рабочего, вернувшего в кассу крупную сумму найденных денег; учительницу, усыновившую пятерых сирот; колхозника, рисковавшего жизнью, чтобы спасти скот соседа от пожара.

Их истории печатали в газетах, им вручали медали «За Духовную Стойкость». Общество, до сих пор пребывающее в реалиях ужасов войны, с жадностью ухватилось за эти истории как за глоток свежего воздуха. Это была самая странная пропагандистская кампания в истории СССР.

Но Берию интересовала еще другая сторона этого «уравнения». Если можно было «добавить» Света, значит, можно было еще попробовать и «убрать» Тьму. Его аппарат выявил «очаги моральной энтропии» — места, где уровень преступности, доносов и разводов был статистически аномально высок.

В такие города и поселки посылали не только усиленные отряды милиции, но также отправляли «этическо-пропагандистские десанты»: лучших лекторов, актеров, выставки достижений, организовывали фестивали и праздники. И что удивительно — это часто срабатывало. «Показатели» выправлялись.

Однажды глубокой ночью в кабинет к Сталину вошел взволнованный Лаврентий Павлович. Он молча положил на стол свежий отчет. Речь в нем шла о небольшой деревне Уровень «социального греха» там был близок к нулю: люди жили одной большой семьей, помогая друг другу выживать. Ни доносов, ни краж, ни предательств.

— Они недоедают, но последнюю картофелину делят на всех, — голос Берии был лишен всяких эмоций. — Согласно нашей модели, «чаша» в этом месте не просто не наполняется. Она… даже убывает, компенсирует грехи целого района.

Сталин долго и молча курил трубку, глядя на цифры.

— Организуйте им дополнитэльную поставку продовольствия. Немедленно. И… нэ надо их трогать. Пусть живут, как живут.

Это было самое непостижимое решение вождя за все время проекта. Не вмешиваться. Позволить маленькому островку добра просто существовать. Я чувствовал изменения каждый миг. Тот самый «росток надежды» внутри меня, порожденный безумным советским экспериментом, креп и набирал силу. Мир качнулся. Гирька на незримых весах Апокалипсиса дрогнула и отыграла назад! Пусть и на волосок, но катастрофа постепенно откладывалась.

Как-то раз митрополит Алексий, выглядевший изможденным, но просветленным, спросил меня:

— Ты чувствуешь это? Отступает ли Тьма?

— Тьма не отступает, Владыка, — ответил я. — Она встречает сопротивление. Человечество тысячелетиями молилось о спасении, просило Чуда. А теперь оно само взяло в руки инструменты, пусть грубые и неуклюжие, и пытается спасти себя своими руками. И в этом акте грубой рациональности… заключена такая Вера, перед которой меркнут все молитвы.

Но война с Концом Света продолжалась. Впервые за всю историю человечество перестало быть пассивной жертвой, и я, Первый Всадник по имени Чума, смотрел на это и чувствовал, как моё собственное существование обретает новый, неизведанный ранее смысл.

Возможно, мне больше не придется скакать впереди моих братьев, безжалостно расчищая путь грядущему Апокалипсису. Возможно, теперь я буду просто скакать рядом с новой, «улучшенной» версией человечества, наконец-то повзрослевшего и вставшего на правильный путь. Тот самый, который и предвидел Творец.

Но, как бы ни шли дела в тылу, война, та, что на полях сражений, продолжалась. И конца и края ей видно не было. Однако, изобретение профессора Трефилова, наконец-то удалось испытать, обкатать и поставить на колеса, запустив в массовое производство. Уже скоро новые мобильные ЦПК, генерирующие «альфа-излучение», так называемую «искусственную Благодать», должны были разлететься по всем фронтам. И тогда фрицам точно не поздоровится!

Но, если с технической стороны проекта «Альфа-энергии» проблем не наблюдалось, то со стороны специалистов-операторов проблемы не заканчивались. Найти операторов, подобных летнабу Петрову, оказалось совсем непросто. А если честно — сложнее некуда! Отобрать из огромной массы претендентов подходящих специалистов на данный момент удалось не больше трёх десятков. И это за два месяца не останавливающегося отбора.

Как оказалось, церковники в основной своей массе совершенно не подходили. Они, даже самые молодые, продвинутые и незашоренные, так и не смогли поверить в «бога из машины». Хоть они и понимали суть процесса генерации, но у них в подсознании словно стоял какой-то блок.

Их вера была живой, личностной, требующей диалога с Высшей Силой, а не работы с бездушной машиной, рубильниками и лампами. Для них изобретение академика Трефилова было кощунственным механическим агрегатом, и душа отказывалась изливать через него свою «внутреннюю» Благодать.

Тогда взоры чекистов обратились к другой, неожиданной группе — комсомольцам-активистам, безоговорочно верящим в светлое коммунистическое будущее. Их вера была столь же фанатичной, но направленной в мир материальный. И здесь ученых и спецслужбы ждал точно такой же неприятный сюрприз. Самые идейные из них, те, кто просто горел идеей построения рая на земле, показали настолько слабые результаты, что серьёзно рассматривать их не было никакого смысла.

Был еще и побочный эффект. После сеансов такие операторы выглядели не просветленными, а опустошенными, будто их внутренний огонь выжигал их самих. Они страдали от бессонницы и нервного истощения. В общем, от помощи таких активистов тоже пришлось отказаться.

И вот однажды, когда отчаявшийся Берия уже подумывал о невозможности масштабирования проекта, одному из сотрудников команды наркома, «курирующего» лагеря и зоны, попалось одно дело.

— Товарищ Нарком, — на очередной планёрке доложил он, — есть нестандартная кандидатура. Заключенный. По статье за «антисоветскую пропаганду». Из дворян. Бывший семинарист, но попом так и не стал. Искренне верующий, но, тем не менее — инженер-электрик высокого класса. О нем в лагере ходят странные слухи: говорят, после общения с ним у людей проходят застарелые боли.

— Пробуйте, — произнёс Берия, не поднимая глаз.

После стольких неудач, и невозможности найти критерии, по которым нужно отбирать операторов, он слегка отчаялся. К тому же, срок отпущенный для этого товарищем Сталиным, уже заканчивался.

Заключенного, которым оказался некий Арсентий Вольнов, привезли на закрытый объект и подвели к пульту ЦПК, и объяснили, чего от него хотят. Он не стал спорить и читать молитвы, а молча положил руки на медные контакты, закрыл глаза и…

Приборы зашкалили. Излучение было не таким всеобъемлющим, как у Петрова. Но было мощным и концентрированным, как лазерный луч.

Проект «Альфа-энергия» получил еще одного оператора. И вот только тогда академик Трефилов примерно понял, какими критериями надо оперировать для поиска очередного специалиста.