Товарищ "Чума"#13

Глава 19

Самое странное, что я ощутил после нашего слияния с Первым Всадником — это абсолютная нечувствительностью к течению времени. Но это была лишь вершина айсберга. Постепенно я начал замечать другие, куда более тревожные перемены. Да, они были бы тревожными, если бы я оставался самим собой. Но самим собой я уже не был.

Во-первых, изменилось само восприятие жизни вокруг меня. Я стал чувствовать её… как некую вариативную величину. Проходя по улице, я уже видел не людей — вместо них перед моими глазами мерцали лишь «сгустки» праны, иначе — жизненной силы. Причем в каждом случае я мог определить вероятность внезапного конца.

Крепкий милиционер, попавший в поле моего зрения, почти со стопроцентной вероятностью мог бы дожить до глубокой старости, но существовал мизерный шанс погибнуть под колесами грузовика через три дня, просто поскользнувшись на льду.

Пожилая женщина, кормящая голубей — её сгусток жизненной энергии был тусклым — она точно умрёт, не дожив до следующего года. И всё это сейчас казалось для меня таким же естественным, как смена времен года. Я ловил себя на том, что смотрю на играющих детей и непроизвольно вычисляю кривую смертности для их поколения. Чума, война, голод и смерь — они были просто переменными в уравнении Вселенского масштаба, которое я теперь интуитивно понимал.

Я шел по заснеженному бульвару, и мир раскладывался передо мной не на предметы и людей, а на возможности и вероятности их дальнейшего существования. Дыхание каждого живого существа отпечатывалось в моем сознании холодным, безошибочным алгоритмом. Я больше не слышал смеха детей, не видел слёз стариков — я воспринимал лишь ритмичные всплески их энергии, и мой ум тут же, против моей воли, строил прогнозы.

Эта информация не была мне нужна. Она была лишь побочным продуктом нового «зрения», таким же естественным, как сердцебиение. Я понимал, что люди лишь снуют по заранее предопределенным траекториям. Их спешка, их страх, их надежды — все это было суетой муравьев, чья жизнь промелькнет за один мой медленный вздох.

Однако меж них существовали и другие — те, чья воля и энергия была настолько сильной и мощной, что могла кроить не только свою, якобы предопределенную, судьбу, но и судьбы других смертных, искажая их до полной неузнаваемости. И это невзирая на то, что они были обычными простаками! Именно такими людьми являлись первые лица этого государства — товарищ Сталин и товарищ Берия, и еще ряд руководителей высшего эшелона власти.

Их сгустки праны не просто светились — они «горели», «пылали», как огненные вихри, способные выжечь любую вероятность, кроме той, что была им угодна. Каждое их слово, а иногда даже просто жест — и кривые судеб миллионов людей «искривлялись», подчиняясь одной лишь их воле.

И тогда я осознал истинный смысл силы Всадника: я не просто мог «видеть» человеческие судьбы. Мне было дозволено вмешиваться в их судьбу. Однако, любое изменение вероятности будет отвечать «обратным давлением». «Система» будет сопротивляться.

Каждая жизнь и смерть является частью общего Баланса. Слишком много нитей связывают её — и даже одна изменённая судьба потянет за собой десятки, а то и сотни других. Этот мир держался на равновесии. Жизнь без смерти — хаос. Свободная воля — миф.

Мы все были деталями невероятно сложного «Божественно механизма», и только Избранные могли его заставить работать по-новому. А я теперь один из них. Вопрос был лишь в том: а хочу ли я это делать? Ведь мои собственные эмоции начали выветриваться.

Горе, радость, ярость, сострадание — все они стали приходить с опозданием, как будто проходя через толстый слой ваты. Сначала я думал, что это шок для моей смертной души, испытавшей перерождение. Но потом я понял: я воспринимаю эти события с точки зрения Вечности.

Для Всадника, чья суть — конец всех вещей, любая человеческая драма была лишь крошечной вспышкой на гигантской временной шкале. Я мог смотреть на трагедию и понимать её боль, но не чувствовать её остроты. Это было похоже на чтение скучного учебника по истории собственной жизни.

Все вместе это создавало парадоксальное состояние: я был бесконечно ближе к самой сути Мироздания, но при этом бесконечно дальше от всего, что делало меня человеком. Я стал бесстрастным наблюдателем, для которого жизнь и смерть были просто разными фазами одного и того же «уравнения». И самое страшное заключалось в том, что в этой новой перспективе это уравнение казалось идеально сбалансированным, а значит — безупречно правильным.

Именно в этот момент окружающая реальность грубо вторглась в мои трансцендентные размышления. Ко мне, неторопливо двигающемуся сквозь метафизические узоры человеческих судеб, решительно подошел один из двух милиционеров, дежуривших на углу.

Его энергетический след был тусклым, предопределенным — рядовой винтик системы, чья судьба чуть ли не полностью была прописана в ведомостях и приказах НКВД. Милиционер, побледневший, но собранный, резко вскинул руку к шапке-ушанке.

— Товарищ… — Его голос дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не показывать. — Всадник. — Вас срочно приглашает на беседу товарищ Берия.

Он не спрашивал, не предлагал. Он просто констатировал факт, как солдат, передающий приказ высшего командования. А приказ разыскать меня и пригласить на встречу к наркому внутренних дел этим утром получили все сотрудники силовых ведомств.

Мой конь, до этого момента стоявший неподвижно, как изваяние, повернул голову в сторону центра города и тихо заржал. Я молча кивнул милиционеру, и тот, снова отдав честь, быстро попятился назад, к своему напарнику. А мы с моим жеребцом неторопливо двинулись по заснеженным улицам.

Здание на Лубянке вырастало впереди мрачным монолитом, и свечение исходившей из него невидимой не только для смертных, но и для магов силы становилось всё отчётливее для моего нового зрения. Это был один из эпицентров человеческой власти, место, где плелись нити судьбы, способные менять не только отдельные судьбы, но и сам ход истории.

Я спешился возле центрального входа, потрепав своего белоснежного Росинанта по холке. Завидев меня, тут же засуетились сотрудники ведомства, проводив меня в кабинет наркома, минуя обычные процедуры досмотра. Дверь закрылась, и я остался лицом к лицу с источником моего приглашения в эти стены. Лаврентий Павлович Берия сидел за столом, он изучал меня через очки умным, цепким взглядом хищника, который оценивает и новую дичь, и нового союзника одновременно.

— Здравствуйте, товарищ Чума! — произнёс он, поднимаясь на ноги. — Присаживайтесь! — Его голос был спокоен, деловит, в нём не было и тени подобострастия или страха перед тем, кем я стал. — Рад, что вы откликнулись на наше приглашение.

Я сел, молча ожидая. Мой бесстрастный взгляд, должно быть, казался ему проявлением уверенности. На деле это была просто пустота. Мне было совершенно неинтересно, что он там может мне предложить.

— Товарищ Чума, у меня для вас есть информация, — продолжил Берия, отодвинув в сторону папку с бумагами. — Очень специфическая. Я понимаю, что ваша… новая природа… связана с глобальными процессами… И конкретно, с предполагаемым Концом Света. Так вот. Есть кое-что, что по нашим данным способно этот Конец отсрочить. Значительно отсрочить.

Он сделал паузу, давая мне оценить вес этих слов. Для него это было насущным вопросом, вопросом выживания, в конце концов. И для меня его слова отозвались тихим, но глубоким диссонансом: ведь именно я один из Глашатаев наступающего Апокалипсиса. Если кто и мог отсрочить Армагеддон, то этим «кто» буду либо я, либо сам Создатель. Другого не дано!

— Вы о чём? — спокойно произнёс я, хотя внутри меня всё пришло в движение — ведь была затронута основная моя функция в этом мире.

— Я не могу сказать вам здесь… Словно испугавшись чего-то, покачал головой Берия. — Даже здесь слишком много ушей, а никакой магической защиты у меня нет…

— Всего-то? — Я сделал усилие, чтобы растянуть губы в ухмылке, и щелкнул пальцами. В кабинете наступила звенящая тишина. — Теперь нас никто не услышит: ни смертные, ни осенённые силой маги. Я слушаю, товарищ Берия.

— Нет-нет, — Все равно замахал руками нарком, — у меня нет доказательств. Их привезут завтра, в один монастырь на окраине Москвы. Там вам все покажут и расскажут.

Монастырь? Место Божественной силы, но силы иного порядка, нежели мои собственные. Я внимательно взглянул на Берию, почувствовав, как «система вероятностей» вокруг этого человека колеблется, подстраиваясь под его решения. Вот только сами решения были мне недоступны.

— Хорошо, я там буду завтра, — ответил я, поднимаясь. Этот человек сумел меня заинтересовать. Я увидел новую переменную в «уравнении». Переменную, которая действительно могла изменить, если не всё, то многое.

В ожидании прибытия Первого Всадника в монастыре царила настоящая суета. Бажен Вячеславович вместе с Иваном проверяли настройки оборудования. Перенастроенный излучатель «Альфа-энергии» уверенно формировал над помещением монастыря настоящий купол Божественной Благодати.

Оператором агрегата Трефилов назначил летнаба Петрова, поскольку такой плотности потока энергии не мог выдать пока никто. Митрополит Алексий тоже времени зря не терял, выдернув с фронта отца Евлампия. Боевой священник-капеллан, грузный и краснолицый, с уродливым свежим шрамом, проходящим через лицо и густую бороду, появился в монастырских вратах, как буря.

Он окинул взглядом суетящихся людей, и его лицо внезапно озарила широкая радостная улыбка.

— Бажен Вячеславович! Ваня! — прогремел он, устремляясь через двор.

Чумаков и профессор Трефилов обернулись на раскатистый голос. На мгновение на суровом лице Ивана мелькнуло недоумение, сменившееся узнаванием. Трефилов, поправляя пенсне, улыбнулся сдержанно, как и положено учёному-интеллигенту.

— Отец Евлампий? Откуда? — Иван сделал шаг навстречу, и крепкий монах схватил его в объятия и с треском хлопнул мощными ладонями по спине.

— Вестимо же — с фронта, сынок, с фронта! Меня митрополит Алексий сюда прислал! Говорит, тут дело куда важнее фашистских умрунов! — Затем он разжал объятия и обратился к профессору: — А ты как поживаешь, Бажен Вячеславович? — Он обнял и Трефилова, тот с достоинством выдержал мощные похлопывания, лишь поправив сбившиеся очки.

— Работаем, отец Евлампий, работаем… — пожав слегка ссутуленными плечами, ответил академик.

— Мы действительно рады тебя видеть, батюшка! — сказал Иван, с непривычной теплотой в голосе.

— А ну-ка, поворотись, чадо… — Священник, отпустив профессора из своих медвежьих объятий, неожиданно вонзился взглядом в Ивана. — Да как же это возможно? — Он перевел взгляд на профессора, а затем обратно на Чумакова. — Ничего не понимаю… — Помотал он головой. — Ни капли скверны! Сплошная святость, что у тебя, что у профессора… Но как? Как можно снять с себя проклятие ведьмака?

— Выходит, что можно, батюшка, — усмехнулся Ваня. — После поговорим, когда с нашим «важным» гостем разберёмся.

— Знаю, знаю! Очень важный, можно сказать… — Отец Евлампий вдруг стал серьёзен и истово перекрестился. — Потому я и здесь. Чувствовал же я что-то этакое в товарище Чуме, еще в первую нашу встречу. Чувствовал, да не понял… Эх! — Батюшка вновь размашисто перекрестился.

Разговор прервал шум автомобиля, подъехавшего к воротам монастыря. Из кабины с трудом опираясь на плечо молчаливого водителя, выбралась знакомая Ивану фигура — Глафира Митрофановна. На этот раз она была одна. Она выглядела изможденной, огромный живот казался непосильной ношей для её хрупких плеч.

Иван, с тревогой посмотрев в салон «Эмки», но так никого и не увидев, произнёс:

— Глафира Митрофановна, здравствуйте! А Акулина где?

Женщина покачала головой, и взяла под руку Чумакова, буквально повиснув на нём всем весом.

— Здравствуй, Ваня. Не может она. Сила церковная, жжёт её, словно огнём. Нет пока хода в святые места.

Иван кивнул, понимая. Он знал, что Акулина, не так давно ставшая ведьмой, не сможет переступить порог освященного места, да еще и под усиленным куполом «Альфа-энергии». Ему самому пришлось побывать в шкуре ведьмака, и он понимал, каково сейчас приходится девушке. А ему так хотелось её увидеть после долгой разлуки…

Тем временем, в густых сумерках церковного кладбища, за старыми мраморными плитами, затаилась ещё одна фигура. Князь-мертвец Вольга Богданович ощущал исходящую от храма силу как жгучий холод, обжигающий его древнюю и проклятую сущность.

Он мог бы легко войти в церковь — его воля и сила были достаточны для этого, но цена такого опрометчивого решения оказалась бы слишком высокой: его немедленно почуял бы приближающийся Всадник. А старик не хотел выдавать себя раньше времени.

И потому князь предпочёл стать невидимой тенью, растворившейся меж крестов и надгробий. Наличие вокруг большого количества мертвецов должно было замаскировать его сущность от переродившегося внука. Его сердце, давно уже не бившееся в груди, вдруг сжалось, словно в предчувствии бури. Все должно было сойтись в одной точке — в этом монастыре. Энергетический купол над опустевшей обителью погас, похоже, профессор выключил свою машину. Оставалось только ждать.

Я неторопливо двигался верхом по улицам Москвы. Затворив глаза, я позволил ледяному ветру обдувать мое лицо, вбирая в себя миллионы запахов этого умирающего мира. Боль, страх, отчаяние. Моя музыка. Но по мере того, как мой конь, белый конь нес меня к окраинам Москвы, в «палитре запахов» возникла новая нота — нота Веры.

По мере приближения к монастырю, в котором меня ждали, я всё явственнее ощущал Божественную Благодать, пропитавшую всю округу. Ощущение было сродни тому, как если бы я вошел в реку из чистейшего Света. Он не обжигал, не причинял боли, как это чувствовали бы твари вроде ведьмаков.

Нет. Но этот слепящий Свет создавал «гул», фоновый шум Вселенской чистоты, заглушал все остальные чувства Всадника. Я попытался прощупать пространство впереди и узнать, что меня ждет в лежащей по курсу обители. Ничего. Лишь сплошная, сияющая стена белого шума. А это даже интересно. Очень интересно…

Ворота монастыря были распахнуты, словно в ожидании дорогого гостя. И встречающие уже собрались на пороге. Я увидел маленькую группу людей у «парадного входа» в церковь. Мое физическое зрение, превосходящее человеческое, позволило мне рассмотреть их в мельчайших деталях, несмотря на расстояние и тот самый «Божественный шум», который по мере приближения всё нарастал.

Я узнал профессора Трефилова и его помощника — Ивана Чумакова, бывшего одновременно дедом моей человеческой сущности. Рядом с ними стоял мощный священник в запыленной рясе, от которого исходили волны неистовой и непоколебимой Веры. Отца Евлампия я тоже прекрасно знал, и он тоже был источником некоей части этого «шума».

Мое внимание на мгновение отвлеклось. Где-то рядом со стенами монастыря, на земле древнего погоста что-то «шевельнулось». Что-то мертвое, старое и тоже отдалённо знакомое. Вот только я так и не смог определить, чьи воспоминания он всколыхнул: моей человеческой ипостаси или Всадника?

Я «присмотрелся», но он тут же постарался скрыться, раствориться среди прочих мертвецов. Но его воля, его древняя сила была словно черная дыра на фоне тусклых мерцаний остальных мертвецов.

Я улыбнулся, наконец его узнав: князь-мертвец Вольга Богданович Перовский. Решил переждать моё посещение в тени старых могил? Мудрое решение с его стороны. Пока он не мешает… А если вдруг проявит ненужное рвение, с ним можно будет разобраться потом.

Конь сделал шаг вперед, и моя тень наконец легла на порог монастыря. Все разговоры мгновенно прекратились. Профессор напрягся. Иван выпрямился, его руки сжались в кулаки, а на скулах заиграли желваки. Похоже тот, в кого я превратился, ему весьма не понравился.

Священник истово перекрестился, и волна Благодати от его жеста легко ударила в меня, но разбилась, словно волна о скалу. Она не могла мне повредить, она лишь усилила общий «гул».

— Я прибыл! — произнес я, и мой голос прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. — Мне сообщили, что здесь есть нечто, способное меня заинтересовать. Я вас слушаю, смертные.

Мой взгляд скользнул по лицам, останавливаясь на каждом, фиксируя малейшую дрожь, малейшую искру страха. Но внутри я уже чувствовал легкое разочарование. Ну, что они могли мне сказать, чтобы я отсрочил Конец Света? Но я еще не увидел тех «переменных», которые могли изменить «уравнение». И поэтому я терпеливо ждал ответа.