Товарищ "Чума"#13

Глава 2

Сознание вернулось ко мне внезапно, будто кто-то резко щелкнул выключателем в темной комнате. Но этот «кто-то» включил только свет, не отдав управление телом в мои руки. Я не открывал глаза — они уже были открыты. Я не вдыхал — воздух сам наполнял мои легкие, холодный и с непривычным привкусом смеси ржавого металла, хвои и прелой листвы.

Паника, острая и слепая, попыталась сжать горло, но даже это мне было недоступно — мое тело было чужим, этакой крепкой клеткой из плоти и костей, в который заточили мою сущность. Я мог лишь пассивно смотреть моими глазами, чувствовать моей кожей, слышать моими ушами.

Но даже слабенькая попытка пошевелить пальцем обернулась ничем — нейронный импульс, не долетев до цели, гас «в пустоте». Я был пассажиром в собственном теле. Но самым ужасным было даже не это. Меня терзал один вопрос: что же случилось после ослепительной вспышки, что чуть не выжгла сетчатку глаз и отпечаталась на внутренней стороне черепа вечным негативом?

Являлся ли Благодатью, полученный с помощью ЦПК, сияющий сгусток чистого света, уходящий в бесконечность?

Мои мысли метались в заточении, словно перепуганные птицы, бьющиеся о стекло. Что, если это не Благодать? Что, если тот ослепительный импульс был не озарением, а карой? Окончательным приговором для всего нашего дерзкого предприятия? Я ведь не видел, что стало с другими. С самим Трефиловым, с его безумной, одержимой верой. С Ваней, таким молодым и азартным. С товарищем летнабом, трезвым и расчетливым прагматиком. Они обратились в прах? Испарились в квантовом всплеске? Или их сознания, как и мое, были выбиты из тел и теперь неприкаянно бродят в этом лимбоподобном пространстве, в этом чистилище из хвои и ржавого металла?

А может, всё сработало именно так, как и задумывалось? И этот ослепительный свет и был той самой Благодатью — конечным откровением, последним знанием, которое человеческий разум просто не в состоянии вместить и выдержать? И моё нынешнее состояние — не ошибка, а закономерный итог? Ведь я — чужой, проклятый ведьмак. Может, этот импульс Божественной силы выжег во мне не только всё лишнее, типа дара, который церковь считает скверной, но и всё человеческое, оставив лишь пустую оболочку, исполняющую чью-то волю?

Пока я размышлял, гоняя по кругу одни и те же неразрешимые вопросы, моё тело… шло. Медленно, неторопливо, словно запрограммированный автомат, лишенный спешки и сомнений. Ноги сами собой переставлялись по разбитой лесной грунтовке, абсолютно не чувствуя ни усталости, ни камней под подошвами.

Взгляд, не управляемый мной, скользил по высоким молчаливым соснам, по редким березкам с белой, словно бумажной, корой. Все вокруг было залито странным, косым светом — не то утренним, не то вечерним, — который не отбрасывал четких теней. Солнца, как и самого неба, тоже не было видно — его закрывали густые кроны деревьев, образующие сплошной серо-зеленый свод. Воздух был неподвижен, без единой крупинки пыли, что всегда парят в лучах солнечного света. Полная и нереальная «стерильность».

Дорога вилась вперед, и мое тело двигалось по ней с жутковатой, монотонной целеустремленностью. Это было похоже на самый реалистичный сон, где ты понимаешь, что спишь, но никак не можешь проснуться, и от этого понимания по спине ползет ледяной пот. Пейзаж менялся плавно и беззвучно, словно декорации в гигантском, безмолвном театре, а я был и зрителем, и актером в главной роли, чьи реплики за него читает суфлер из ниоткуда.

Именно в тот момент я начал замечать окружающие меня несоответствия. Этакие анахронизмы, которых не должно было существовать в принципе. Сначала мельком, краем не-моего взгляда: на обочине, уткнувшись в сосну, стоял совершенно новый, с глянцевым блеском свежей краски «Запорожец» ЗАЗ-965.

Рядом с ним, положив на капот кожаный портфель, курил молодой мужчина в идеально отутюженном костюме-тройке и в соломенной шляпе-канотье. Он обмахивался газетой, и я успел заметить название газеты — «Правда», дату — июль 1962-го года. Он посмотрел на меня, кивнул с безразличной вежливостью и продолжил курить. Мои ноги прошли мимо, не замедляя шага.

Рядом с ним на заросшей зеленью лужайке стоял основательно потрёпанный автомобиль «Победа». Из его открытых окон доносилась громкая музыка — то ли твист, то ли рок-н-ролл. А чуть дальше, прямо на дороге, лежал немецкий мотоцикл с коляской, основательно, до дыр, поеденной ржавчиной. Хотя сам мотоцикл выглядел так, будто только что сошёл с конвейера.

Дорога пошла под уклон, и мои ноги заставили меня шагнуть прямо в густой, почти осязаемый туман, холодный и плотный, как желе. И из этого тумана навстречу мне, грохоча железом и тяжело дыша, вынеслись всадники. Не призраки, а самые что ни на есть из плоти и крови!

Запыхавшиеся от быстрого бега лошади, усталое ржание, хруст снега под копытами… Снега, которого за секунду до этого не было! Мимо меня неслась настоящая конная лавина в белых плащах-сюрко с черными крестами. Тевтонские рыцари в грохочущих латах, с забралами, опущенными на лица. Тяжелая поступь их рысаков, размётывала в стороны иглы хвои и комья мерзлой земли. Они промчались буквально в сантиметрах от меня, заставив почувствовать на своей коже морозный ветер, резкий и ледяной.

А следом за тевтонцами из-за стволов сосен с громким лязгом и криками выметнулись древнерусские витязи в шлемах-шишаках, с красными щитами. Они мгновенно пронеслись мимо меня, не заметив и не задев, оставив напоследок лишь запах конского пота, металла и зимней стужи.

И так же внезапно, как появились, они исчезли. Туман растаял. Снег испарился. Звон битвы сменился все той же мертвой, гнетущей тишиной. Но на дороге, как доказательство их реальности, остались глубокие, свежие следы от копыт, да переломанные кусты.

За поворотом дорогу пересекал ручей, через который был переброшен добротный деревянный мостик. И на нем столкнулись два мира. С одной стороны моста медленно, со скрипом, ехала телега, груженная мешками с зерном, запряженная тощей лошадью.

Мужик в лаптях и в худых портках, сплошь в заплатках, что-то кричал ей, погоняя. А с другой стороны на мост выкатил вездеход ГАЗ-3409 «Бобр» в камуфляжной раскраске, с антеннами на крыше. Его мощный дизель урчал, и водитель в современном бронежилете и шлеме нетерпеливо посигналил телеге, чтобы та убралась с пути. Никто из них, казалось, не видел абсурдности этого столкновения эпох.

Мои ноги мерно застучали по доскам моста, проходя между ними. И на меня вновь никто из них не обратил внимания. Воздух гудел от разноголосицы: я слышал и скрип тележных колес, и рокот дизеля, и щебет птиц, и вдруг — оглушительно четкий, как удар хлыста, звук выстрела из винтовки Мосина. Он прозвучал так близко, что я инстинктивно попытался пригнуться, но мое тело лишь равномерно качалось в такт шагам.

И тут я понял. Это не лимб и не сон. Машина Трефилова не уничтожила нас. Она сделала нечто иное — порвала ткань реальности. Время здесь не текло, оно накладывалось слоями, как перемешавшиеся страницы неправильно сшитой книги. И я, застрявший в собственной плоти, был всего лишь нейтральным наблюдателем, курсирующим по просеке, где прошедшие и будущие столетия не имели ровно никакого значения.

Время на этой тропе перестало быть линейным, оно спуталось в клубок, и я, запертый в своей темнице из плоти, был вынужден наблюдать, как этот клубок беспощадно раскатывается по всей лесной дороге, вышибая наружу обломки разных эпох, перемешивая прошлое, настоящее и будущее в одну сплошную, безумную кашу.

И теперь мой главный вопрос звучал иначе: куда ведет эта дорога сквозь время, и что ждет в ее конце? Мои шаги, все такие же мерные и неуклонные, несли меня вперед по разбитой лесной дороге, которая пронзала само время. А я был иглой, сшивающей лоскуты реальности, и с каждым шагом картина вокруг меня менялась, дёргаясь, словно кадры в старом, поврежденном фильме.

Слева с треском и грохотом продирался к дороге через бурелом советский танк Т-34, его гусеницы рвали мокрую землю, а на броне, черная от копоти и пота, сидела пехота в рваных шинелях. И в тот же миг над этой бронированной махиной тихо и плавно скользил по воздуху серебристый дрон незнакомой мне конструкции, издавая едва слышное гудение.

Воздух продолжал гудеть от этой чудовищной звуковой какофонии: я слышал лязг мечей, команды на немецком, матерную русскую брань, рокот дизелей, электронные сигналы, громкое пение деревенских петухов, которых тут никогда не было, и все это одновременно. Запахи смешались в одну тошнотворную смесь: паленое мясо, гарь, порох, свежая хвоя, озон, парное молоко и лошадиный пот.

Я прошел мимо поляны, где навсегда застыли в своем бою русский витязь в кольчуге и печенег с кривой саблей. Они были полупрозрачны, словно мираж, и сквозь них я видел руины какого-то бетонного сооружения, похожего на дзот. Из него выползали, стреляя на ходу, люди в противогазах, непривычных глазу, и с странным оружием, которое, судя по его внешнему виду, собрали в этом же дзоте «на коленке». Я так и не понял, что это — видения какой-то далекой войны, которой еще не было или уже никогда не будет?

Внезапно сзади донесся дробный топот, от которого содрогалась даже земля. Мое тело не обернулось, оно лишь замерло на мгновение, заставив и меня застыть в ожидании. Он появился справа, обогнав меня одним мощным прыжком. Ослепительно-белый конь, чья длинная грива красиво трепетала на ветру.

Его копыта, казалось, не ступали по земле, а лишь слегка касались ее, оставляя на песке не вмятины, а легкое, тлеющее сияние. Он был воплощением чистоты, силы и неземной красоты. И в тот же миг на меня обрушилось понимание происходящего. Как же я сразу об этом не подумал? Ведь я уже видел этого коня. И он был «моим»: моим скакуном, моей силой, моей сутью!

И имя существа, пленившего моё сознание, отозвавшись в каждой клеточке моего парализованного тела, в каждой частичке моей захваченной души. Оно отозвалось леденящим шепотом изнутри, от которого даже мир замер в ожидании конца… Конца света… Ибо имя мне — Первый! Первый всадник Апокалипсиса — Чума, Мор или Завоеватель!

Всадник на белом коне. Я был им. Я был Чумой, Завоевателем, несущим гибель всему живому и самому миру. Но моя сущность оказалась разорвана, поймана в ловушку этой временной аномалии, отделена от моей истинной силы. Ведь не может Всадник Апокалипсиса быть беспомощным пленником собственного тела, безвольным пассажиром на дороге сквозь века.

Конь, мой верный скакун, обернулся ко мне. Его глаза пылали холодным отблеском звездной пыли, в них отражались все смерти, все войны, все павшие империи, что я когда-либо низвергал. В его взгляде не было ни вопроса, ни упрека. Было лишь ожидание. Ожидание того, что я, наконец-то, вспомню свое предназначение. Что я снова надену на голову венец триумфатора и возьму в руки свой лук, стрелы которого разнесут по планете чуму и мор.

И я вспомнил. Не конкретную битву или зараженный умирающий город. Я вспомнил горьковатый привкус людского страха на кончике языка. Сладковатый запах гниющей плоти, смешанный с дымом пожарищ. Восторг победы, которая лишь только предтеча всеобщего поражения и разрушения самих основ реальности этого мира. Я был не просто воином. Я был возмездием за грехи, самим воплощением грядущего Апокалипсиса. Абстрактным ужасом, облекшимся плотью всадника.

Мой паралич начал отступать. Но не потому что я силой воли сломал правила этой реальности, а потому что я принял условия «игры». Я поднял руку. Движение было медленным, будто сквозь плотную смолу, но тело реагировало на мои команды. Белый конь издал тихое ржание, и всё вокруг разительно изменилось: Т-34, давивший бурелом, внезапно качнулся и выстрелил. Снаряд пробил в окружающем пространстве дыру, через которую на миг стало видно поле, усеянное телами в мундирах эпохи Наполеоновских войн. Выстрел советского танка грохнул где-то под Ватерлоо.

Дрон, паривший в воздухе над танком, вдруг замер, заискрился и рухнул на землю, пораженный не пулей, а… сглазом татарского шамана, справляющего какой-то обряд у обочины дороги. Продвинутая технология будущего пала перед первобытной магией.

Я повел рукой, и какофония звуков слилась в одну оглушительную симфонию разрушения. Лязг мечей подстроился под рокот дизелей, крики рыцарей смешались с разрывами бомб и свистом пуль, создавая жутковатую музыку. И я был один из ее дирижеров.

Запахи также перестали быть случайными. Теперь это был один, всепоглощающий аромат — запах Гибели. Уникальный и неизменный, будь то зараженные чумой трупы монгольских воинов при осаде Каффы[1] или ядерный пепел Хиросимы.

Путь передо мной больше не был извилистой разбитой колеёй. Он выпрямился и выровнялся, превратившись в идеальную и бесконечно длинную дорогу, уходящую в самую гущу «смешанного времени». Мой белый конь всхрапнул, когда я запрыгнул в седло, и, приплясывая, тронулся с места. Его копыта больше не оставляли тлеющего сияния. Теперь они оставляли черные обугленные следы. Каждый его шаг обжигал реальность, вплетая в ее ткань разрушение.

Я ехал. Уже не как сторонний наблюдатель, а как причина грядущего конца времен. Я не просто видел закат этого мира — я вел его за собой. Я собирал грядущий Апокалипсис по крупицам из всех времен, чтобы там, в финале своего пути, где эта дорога наконец завершится, я смог собрать его воедино и предъявить миру.

И я знал, что еду не один. Где-то рядом, в других «слоях» этого фантасмагорического безумия, такие же дороги преодолевают и мои братья: Война, Голод и Смерть. Их кони несли всадников к той же точке. Там, где мы должны были непременно встретиться. Чтобы сыграть финальный аккорд в судьбе этого мира. А затем поставить жирную точку в его существовании.

Я ехал, и с каждым шагом моего коня воспоминания накатывали все сильнее… И вдруг до меня дошло. Ледяной ужас пронзил мою душу — это были не мои мысли и не мои воспоминания. Я не первый Всадник. Я — его тюремщик. Когда-то (я даже не был в курсе, как это произошло) я стал сосудом, который принял в себя дух Чумы, позволив тому обрести форму и волю в материальном мире.

Наши сознания должны были слиться, и я стал бы им, а он — мной. Но я воспротивился. Силой воли, о которой теперь остались лишь смутные воспоминания, я совершил немыслимое — я отгородился от вселившегося в меня Всадника, заперев его в самых глубоком и дальнем уголке собственного подсознания. Я возвел ментальную стену, неприступную крепость, и замуровал его там, обрекши на безмолвие и небытие.

И только теперь я понял, что произошло. Благодать и создавший её агрегат академика Трефилова. Эта искусственно созданная энергия безжалостно разрушила мою защиту, освободив моего пленника. Чума вырвался на свободу. И он уже не был отдельным существом. Неизбежное все-таки начало сбываться — наши сущности сливались в одну.

Его стремления я уже ощущал, как свои собственные желания. Это он через меня направлял коня, это его взгляд выжигал реальность. Я был всего лишь пассажиром в собственном теле, одержимым древней могучей Сущностью, сопротивляться которой у меня уже не было сил.

Дорога, прямая как стрела, вела к одной-единственной точке. И я знал, что это конец не только пути, но и моим иллюзиям о собственной свободе. Впереди, в месте, где сплетались все нити времени, дорога расширилась, превратившись в гигантскую площадь, вымощенную отполированным до зеркального блеска обсидианом. На ней уже стояли трое.

Справа, на рыжем коне, нависшем над грудой окровавленного золота и сломанных военных штандартов, восседал второй Всадник — Война. Его черные доспехи, казалось, поглощают даже свет, а глаза пылали чистым, неразбавленным пламенем битвы. Его огромный меч, который он практически никогда не выпускал из рук, был приторочен к седлу его гигантского коня, похожего на сгусток неистового огня.

Слева, на вороном коне, отощавшем, как и хозяин, до совершенно скелетированного состояния, сидел Голод. Его длинные костлявые пальцы сжимали весы, на чашах которых лежали спелый колосс и высохший детский череп. И от него исходило тихое и всепоглощающее уныние.

И прямо передо мной, на коне бледном, меня ждал тот, кому все это служило прелюдией. Смерть. В его руках не было косы — жнец человеческих жизней тоже приторочил её к седлу. Мой белый конь подошел к ним и встал напротив — глаза в глаза. Я посмотрел на своих «братьев» и внутри себя ощутил ликующий рев Чумы, наконец-то воссоединившегося с «семьей». Его торжество было оглушительным.

— Наконец-то ты с нами, брат! — Смерть медленно кивнул, и его горящий взгляд из-под темного капюшона пробрал меня до костей. — Финал уже близок!

[1] В 1346 году хан Золотой Орды Джанибек осаждал генуэзскую крепость Каффу (современная Феодосия). Первая осада не увенчалась успехом, и во время второй в войске Джанибека началась эпидемия чумы. Согласно хронисту Гартбелле де Мусси, Джанибек приказал забрасывать за стены крепости тела умерших от чумы, что, по одной из версий, привело к распространению «черной смерти» в Европе через генуэзских купцов.