Товарищ "Чума"#13

Глава 21

Мы поднялись с холодного каменного пола, поддерживая друг друга. Ее рука в моей была маленькой, хрупкой, но именно она вела меня теперь, а не я ее. Я был ее тенью, ее защитой, ее мужем. Мы вышли из храма. Ночь встретила нас не зловещей мглой, а тихим, белым снегом, медленно падающим на землю, словно очищая её от скверны.

И тут же, из-за белой пелены, возникли тени. Не враждебные, а знакомые до боли фигуры, которых я узнаю даже по силуэтам. Первым к нам бросился Ваня Чумаков. Он, казалось, не шёл, а летел по снегу, и прежде чем я успел что-то сказать, он схватил меня в медвежьи объятия, сжимая с такой силой, что захрустели кости. Он словно чувствовал на расстоянии, что я — не Всадник. Я — это опять просто я, товарищ Чума…

— Командир! Ромка! — Его голос сорвался на высокую, но счастливую ноту. Он отстранился от меня, держа меня за плечи, и его простодушное лицо расплылось в самой дурацкой и прекрасной улыбке, которую я когда-либо видел. — Я знал! Чёрт возьми! Знал, что ты так просто не сдашься! Ромка, черт, — он вновь сжал меня в объятиях, — как же я счастлив, что это ты!

Я лишь кивнул, похлопывая его по спине, но мой взгляд уже был прикован к остальным — к тем, кто не побоялся выступить единым фронтом против самого Всадника Апокалипсиса. Они не знали, получится ли у них что-нибудь, или они умрут, но они решили бороться за мою душу до последнего.

Ближе всех ко мне оказался профессор Трефилов. Я встретился глазами с его острым, умным взглядом за стеклами очков. И мне показалось, что его глаза были влажными. Бажен Вячеславович спокойно стоял, не кидался навстречу, но его тонкие губы дрожали в едва заметной, но самой искренней улыбке, которую я когда-либо видел. Он молча поднял руку в знакомом приветственном жесте, и в этом жесте было всё: и радость, и облегчение, и гордость за меня.

Отец Евлампий — мой давний бородатый соратник, с которым мы когда-то стояли по разные стороны «добра» и «зла». Но оказалось, что и «добро» может быть боевым и с огромными кулаками, а «зло» нести свет и стоять за справедливость. Я вгляделся в его уставшее лицо, обезображенное новым уродливым шрамом — оно сияло неземным светом. Того и гляди, разродится батюшка потоком Божественной Благодати. Монах перекрестил меня дрожащей от холода и волнения рукой.

— Господь милостив, — произнёс он тихо, — услышал наши молитвы. Добро пожаловать домой, товарищ Чума.

И, наконец, мой взгляд упал на митрополита Алексия. Церковный иерарх стоял чуть поодаль, величественный и спокойный, но в его глазах плясали огоньки такого человеческого счастья, что это значило куда больше любых слов. Он медленно подошел, возложил свою благословляющую руку мне на голову, а затем на голову Глаши.

— Живите счастливо, чада мои! — тихо и ясно сказал он. — Любовь всегда сильнее даже самой великой напасти. Это поистине великая сила, ведь не даром сказано: Бог есть Любовь! Низкий поклон вам обоим за эту победу!

И в этот миг, под белым очищающим снегом, в кругу этих людей: бойца, ученого, мракоборца и пастыря, я окончательно понял — это была не просто встреча. Это было возвращение. Не в какое-то определённо место, а к людям. К тем, кто боролся за меня, верил в меня, ждал меня, не взирая ни на какие трудности.

Товарищ Чума вернулся не просто к жене и ребёнку — он вернулся к друзьям, к соратникам, к людям. Он вернулся к самой жизни, за которую отныне будет бороться до последнего вздоха. Глаша крепче сжала мою руку, и я почувствовал, как по её пальцам передаётся та же дрожь облегчения и радости.

И тут из снежной мглы, клубящейся за спинами моих друзей, возникла еще одна фигура. Невысокая и худая, одетая чересчур легко — не по сезону, да еще движущаяся с неестественной для живого человека резкостью и угловатостью. Прежде чем я успел понять, что происходит, она была уже рядом.

Холодный воздух, пропитанный острейшим запахом могильного праха и сырой, земли ударил мне в ноздри. Медвежьи объятия Ромки были жаркими и полными жизни. Эти же — обожгли ледяным холодом промерзшего на морозе мёртвого тела. Длинные, костлявые пальцы вцепились мне в плечи железной хваткой.

— Внучек… — прошелестел над самым моим ухом такой знакомый и родной голос. — Вернулся, пострел…

Это был Вольга Богданович Перовский. Мой пра-пра-пра- и еще сколько-то там прадед. Он уже давным-давно умер, но был поднят из могилы духами предков и назначен хранителем нашего княжеского рода. Его я тоже был рад видеть в добром здравии, если можно применить такой эпитет к тому, кто уже давно мёртв.

— Дед?.. — Я попытался отстраниться, чтобы разглядеть его неподвижное восковое лицо с застывшими мутными глазами. — Как?.. Как ты смог покинуть усадьбу?

Костяные пальцы сжали мои плечи еще сильнее. Взгляд «бельмастых» глазниц, казалось, смотрел куда-то сквозь меня, но я точно знал, ничто не укроется от его взора.

— Не покинул бы, — ворчливо произнёс он, — если бы речь шла о чём-то менее важном. Но я не мог доверить судьбу моей невестки и её нерождённого ребёнка никому. Уж тем более, не оставил бы её на растерзание какому-то Всаднику Апокалипсиса, — он с нескрываемым презрением выдохнул это слово. — На мне, вернее на тебе, а верее на нём, — он указал на большой живот Глаши, — надежда и долг нашего рода! — На его лице, казалось, на мгновение дрогнула тень чего-то древнего и забытого — нежности.

Он повернул свою голову ко мне с тихим хрустом — его мертвые мышцы задубели на морозе. Будь мороз посильнее — они вообще в камень могли превратиться. И пришлось бы моему старику придумывать что-то магическое, чтобы заставить их двигаться.

Я смотрел на этого мертвеца, прорвавшегося сквозь все преграды между мирами живых и мёртвых, ради защиты ещё не рождённой жизни, и понимал, вернулся «к жизни» не только я сам. Вернулась моя странная, ужасная и прекрасная семья — живые и мёртвые, святые и грешные — все здесь, все вместе. И пока они есть, меня не одолеть Первому Всаднику, как бы он не старался.

И Глаша… Моя ненаглядная супруга не отпрянула от леденящего холода мертвеца. Наоборот, она положила свою маленькую тёплую ладонь поверх его костлявой, и белой от мороза руки, всё ещё лежавшей на моём плече.

— Спасибо, дедушка, — тихо сказала она. — За то, что не оставил нас.

И в этот миг что-то произошло — какая-то энергетическая волна прошила воздух над монастырём. Снежная мгла рассеялась, и над нами пронзительно и ясно засияла полная луна, осветив нашу странную компанию — живых, мёртвых, святых и грешных. Но не взирая на все эти отличия, мы были вместе. И это значило, что мы уже победили. Но кто-то явно не желал этого понимать.

Над двором монастыря мелькнула какая-то быстрая тень, и я успел почувствовать лютую злобу, идущую от неё в нашу сторону. Но кто или что это было, я рассмотреть не успел — слишком стремительно она над нами пронеслась и скрылась в ночной темноте.

Тень пронеслась над нами с такой скоростью, что больше походила на сгусток мглы, вырвавшийся из самой преисподней. Она пролетела с тихим, леденящим душу свистом, похожим на звук рассекаемого клинком воздуха. И от неё исходил такой поток концентрированного ужаса, такой древней и слепой ненависти, что у меня по коже пробежали крупные колючие мурашки.

— Не уйдет, погань такая! — внезапно рявкнул отец Евлампий, осеняя себя широким крестным знамением.

Его спокойное и одухотворённое лицо исказила суровая гримаса воина, вступающего в битву. Он резко взметнул вверх руку, и с его пальцев стремительно сорвался ослепляющий поток Благодати, будто пущенный из невидимой пращи и направленный в ту сторону, куда скрылась тень,

От этого святого и очищающего Света, пахнущего Небом и Верой, мою сущность Всадника (она-то никуда не делся, просто опять затаилась во мне до поры) привычно обожгло Божественной Силой, но особого вреда не причинила — не в пример в мою бытность ведьмаком, поэтому я легко справился с неприятными ощущениями.

Вольга Богданович, не поворачивая головы, лишь проследил своими мутными глазами за скрывшимся неведомым врагом. Его ледяная хватка на моем плече слегка ослабла.

— Презренный соглядатай, — с презрением прошипел он. — Око Глада. Побежал докладывать хозяину, что здесь произошло.

И тут я почувствовал это. Не услышал, а почувствовал кожей, каждой клеткой своего тела. Тихий, едва уловимый гул, идущий от самой земли. Он нарастал с каждой секундой, исходя из-под толстого слоя снега, из-под древних храмовых плит и могильных плит монастырского погоста. Это был словно гул голосов. Десятков, сотен голосов, приветствующих кого-то, двигающегося в нашу сторону.

Снег вокруг нас начал шевелиться. Не от ветра — его как раз не было. Казалось, что сама земля задрожала от поступи того, кто к нам приближался. Гул голосов сливался в единый мощный поток, в котором уже нельзя было разобрать отдельных слов, но смысл его был ясен всем, без исключения: «Он идет!»

Ваня Чумаков выскочил из монастыря, распахнув дверь так, что та чуть не отлетела с петель. Я даже не заметил, когда он уходил. В его руках был внушительный пульт управления с большой красной кнопкой-грибом, от которого тянулись провода, волочащиеся за Ванькой из храма.

— Профессор! — крикнул он, обращаясь к Трефилову, и в его голосе звучала смесь паники и торжества. — Все показатели в норме! Можем активировать защитный купол в любой момент!

Трефилов, обычно такой сухой и педантичный, резко обернулся. Его глаза за стеклами очков расширились, но не от страха, а от азарта учёного, на чью теорию вот-вот ляжет вся тяжесть практики.

— Жди моего сигнала, Ваня! — крикнул он, впиваясь взглядом в темноту за воротами монастыря, откуда нарастал гул. — Пусть поближе подойдёт!

Но ждать пришлось недолго. Гул, исходивший из-под земли, достиг апогея. Он больше не был просто звуком — это была вибрация, выворачивающая всё нутро наизнанку. Воздух у главных врат монастыря заколебался и сгустился в пятно непроглядного мрака.

Из этого чёрного «пятна», что было насыщеннее самой ночи, медленно начал проявляться силуэт, принимая чёткую и ужасающе знакомую форму — исполинского всадника на костлявом и бледном коне. Потрёпанный плащ с глубоким капюшоном трепетал за его спиной, хотя ветра не было и в помине.

Его длинные «костяные» пальцы крепко сжимали рукоять косы с лезвием, побитым ржой или покрытым запёкшейся кровью. Лицо скрывал капюшон, но из его тёмной глубины на нас смотрел горящий зелёным огнём взгляд, от которого стыла кровь в жилах. Его невозможно было не узнать — Четвертого Всадника по имени Смерть.

Тишина, наступившая после его появления, была оглушительной. Даже гул из-под земли стих, затаившись в почтительном ужасе. Воздух стал густым и тяжёлым, как свинец. Я почувствовал, как внутренняя сущность Всадника во мне встрепенулась, не в страхе, а в узнавании, в молчаливом ожидании.

Смерть не двинулся с места, застыв у самых ворот монастыря. Он просто сидел на своём коне, и этот безмолвный взгляд, устремлённый на меня, был весомее любых слов. Он смотрел сквозь плоть, сквозь душу, прямо на ту древнюю силу, что пряталась в моей глубине. И тогда я понял. Он пришёл не за всеми. Он пришёл за своим собратом. Он пришёл за мной.

Отец Евлампий, стоявший впереди всех и ближе к Всаднику, медленно опустил руку. С его ладоней по-прежнему стекали на снег капли «живой» БожественнойБлагодати. А его взгляд, полный нечеловеческой скорби и решимости, был устремлён на фигуру в воротах.

— Нет, тебе здесь не место, Великий Уравнитель! — тихо, но чётко произнёс священник, и его слова в мертвой тишине прозвучали громче любого набата. — Не сегодня! Ты не заберёшь никого из нас!

Четвёртый Всадник не двинулся с места, никак не отреагировав на слова боевого монаха. Он просто стоял, но лишь от одного его присутствия всё вокруг начало «умирать». Камень стен крошился, дерево — чернело на глазах, превращаясь в труху, а воздух — становился тяжёлым и безжизненным, словно в древнем заброшенном склепе.

Однако, вместо леденящего ужаса смерти я чувствовал холодное и безразличное спокойствие. Он не излучал злобы или агрессии. Он был подобен вечному безмолвному океану, в котором тонут все страсти. Мало того, я чувствовал идущее от него участие, словно Всадник о чём-то безмерно сожалел.

Мои друзья и соратники замерли в ожидании неминуемой атаки. Отец Евлампий застыл с поднятой рукой, с которой в любой момент мог сорваться поток Божественного Света. Но я знал, что он не причинит ему вреда, как не причинял мне в ипостаси Чумы.

Ваня с перекошенным лицом тискал в руках пульт от установки профессора, но и генерируемая ей «Альфа-энергия» также не причинит моему бывшему собрату никакого вреда. Всё это бессмысленно и бесполезно. Лишь сила первого Всадника может принудить его к отступлению, или и вовсе уничтожить. Но для того, чтобы овладеть ей в полной мере, мне вновь пришлось бы отринуть всю человечность, возвращенную сегодня с таким трудом.

Смерть медленно повёл головой, окидывая взглядом нашу странную компанию — живых и мёртвых, святых и учёных, мужчин и женщин — но его взгляд задержался лишь на мне. И я понял, что остальные его совершенно не интересуют. Зелёные огни в глубине капюшона вспыхнули чуть ярче.

И тогда в моей голове, не звуком, а чистой кристальной мыслью, прозвучал его шелестящий голос. Он был тихим, лишённым всяких эмоций.

«Не бойся, смертный. Я пришёл не за душами. Я пришёл взглянуть на того, кто сумел сбросить личину моего брата, но до сих пор хранит её в своем смертном сердце и душе. Ты сделал невозможное, брат… Надеюсь, ты не будешь против такого обращения?»

Я тоже не стал отвечать вслух, надеясь, что он услышит:

«Зови, как угодно, брат. Что тебе нужно? Зачем ты явился на этот раз?»

«Предупредить. И всё. Я, конец всего — „финальная точка“ приближающегося Армагеддона. Но твоя точка в этой истории ещё не поставлена. Ты изменил предначертанное».

Вольга Богданович, кажется, уловил суть нашего безмолвного диалога. Его хватка на моём плече ослабла.

— Он пришёл не сражаться? — глухо прошипел мертвец.

— Нет, — ответил я вслух. — Он пришел меня предупредить…

Четвертый всадник взглянул на старика и медленно кивнул, будто подтверждая мои слова. Затем его взгляд снова устремился на меня.

— О чем предупредить? — спросил Вольга Богданович, но я не ответил, потому что хотел продолжить наш мысленный диалог со Смертью.

Я собрался с мыслями, чтобы спросить, но земля снова дрогнула. На сей раз эманации чувств, идущие от Четвертого всадник были тревожными. Тень, что ускользнула ранее, вновь пронеслась над монастырём. Смерть медленно посмотрел ей вслед, и в его бесстрастной позе впервые появилось нечто, отдалённо напоминающее… раздражение.

«Он снова здесь, — прозвучал в моей голове его голос, и в нём впервые появились едва уловимые нотки чего-то, что нарушало его непоколебимое спокойствие. — Он следует за тобой по пятам».

«Чем это может грозить?»

Зелёные огни в глазницах Всадника сузились, словно он всматривался в нечто, невидимое для остальных. Воздух в монастырском дворе сгустился, наполнившись тяжёлым, зловещим ожиданием. Давление нарастало, заставляя сжиматься сердце.

«Он — тень моего брата, Голода. Его „эхо“, — пояснил Смерть. — Глад уже знает, что ты отринул Первого. И донесёт об этом Войне. Они сейчас вместе против тебя объединились. Не к добру ты так жестко окоротил Второго. Хотя, я всецело на твоей стороне, брат… Вернее, на стороне Первого…»

Я почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Я помнил, как будучи Всадником, учил уму-разуму Войну. Помнил, как мы расстались. Помнил так же, как Голод последовал за моим неугомонным братом. Значит, они спелись против меня… Вернее, против того, кем я еще недавно был. И теперь Раздору уже никто не сможет помешать, опрокинуть наш мир в пропасть Апокалипсиса.

«Предупреждение, о котором я говорил, касается именно Войны. Он не успокоится. Он будет преследовать тебя, искать слабину в твоей человечности. Он будет стравливать тебя с теми, кого ты любишь и уважаешь, чтобы выманить наружу ту силу, что ты в себе запер. Он жаждет ей обладать. Будь настороже, брат. Ты отринул одну судьбу, но тут же породил другую. И за твоей новой судьбой теперь ведётся настоящая охота».

«Спасибо, брат! — с благодарностью произнёс я. — Я буду начеку».

«И ещё, — словно прощаясь, добавил Всадник. — Война и Голод теперь на стороне твоих врагов. Ибо с их помощью Конец Света приблизится очень быстро. До встречи, брат!»

Его фигура начала терять чёткость, расплываться в воздухе, как мираж на раскалённом асфальте. И прежде чем я успел что-либо мысленно ответить, он исчез. Давление спало. Воздух снова стал разрежённым и холодным. От могущественного Всадника не осталось и следа, лишь лёгкий запах разложения.

— Что… что это было? — первым нарушил молчание Ваня, отдёргивая руку от красной кнопки.

— Это, — сказал я голосом, сиплым от напряжения, — начало нового этапа войны — с самим Войной…