Товарищ "Чума"#13

Глава 24

Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли. Мой внутренний диалог с Всадником хоть и оставил горький привкус и тяжёлую усталость, но у меня появилась надежда, что почти невыполнимая миссия по устранению двух нацистских ублюдков-колдунов, уже не столь нереальна, как казалось до этого.

Воздух, пахнувший угольной гарью от топившихся печей, казался густым и неприятным. Даже свежевыпавший снег не мог перебить этого ощущения. Я хотел одного — добраться поскорее до базы, рухнуть на койку и выключиться, хотя бы на несколько часов.

Но судьба, как всегда, распорядилась иначе — на улице стоял знакомый чёрный автомобиль. Рядом, невозмутимо покуривая папиросу, стоял человек в форме НКВД. Он бросил окурок, увидев нас, и сделал едва заметный кивок.

— Товарищ Чума! — Он обратился ко мне, игнорируя Ваню и профессора. — Вас ожидает нарком государственной безопасности товарищ Берия. Только вас — ваши товарищи пусть вас не ждут.

Мои спутники обменялись встревоженными взглядами, но перечить не посмели. Я лишь кивнул им, давая понять, чтобы не волновались, и проследовал к машине. Меня усадили внутрь, и через несколько минут мы уже въезжали в ворота на Лубянке.

Кабинет Лаврентия Павловича поражал своей мрачной и функциональной простотой. Не было ни роскоши, ни намёка на личные привязанности. Только стол, заваленный бумагами, несколько телефонов и огромная карта на стене. Сам нарком стоял у карты, изучая какие-то пометки. Он обернулся, когда я вошёл. Его взгляд, тяжёлый и проницательный, скользнул по мне, словно рентген.

— Здравия желаю, товарищ нарком государственной безопасности! — Поприветствовал я Лаврентия Павловича.

Этому человеку я был обязан обретением своей человечности. Ведь это он доставил в Москву мою ненаглядную супругу. А для этого ему пришлось спуститься в саму Преисподнюю. Но он не испугался и с честью выдержал это испытание.

— Здравствуйте, товарищ Чума! — Берия снял пенсне и жестом предложил сесть. Сам же он остался на ногах, мерно прохаживаясь по кабинету. — Товарищ Сталин только что поставил перед нами задачу. Серьёзную задачу! — начал он без всяких предисловий, его голос был тихим, почти бытовым, но каждое слово било точно в цель. — И, честно говоря, я пока даже не знаю, как к ней подступиться, — не стал он кривить душой, честно открывая карты.

Он сделал паузу, давая мне понять, что всесильный нарком пока ничем мне помочь не сумеет.

— Мне потребуется время, чтобы всё обдумать… — продолжил он. — Ситуация не просто уникальна, она беспрецедентна.

Он перестал ходить и сел напротив, сложив руки на столе. Его взгляд уже не сканировал, а изучал.

— Я рад, товарищ Чума, что вы к нам вернулись, — искренне произнёс Лаврентий Павлович.

— Спасибо, Лаврентий Павлович! — так же искренне поблагодарил я его. — Вы сделали для этого всё возможное и невозможное. Я у вас в неоплатном долгу…

— Какие между нами счёты, Роман Михайлович? Но я вижу, что вам это «возвращение» далось весьма нелегко. Выглядите… измотанно. Очень. Вам надо отдохнуть, а я пока тут покумекаю насчет операции… Надо же было такое придумать? — он усмехнулся. — «Погост».

Я хотел было сначала возразить, что готов к выполнению любого задания, но Берия мягко, но непререкаемо остановил меня жестом.

— Сейчас, товарищ Чума, вы отправитесь на базу энергетиков, как и планировали. Вам необходим отдых. Хотя бы день тишины, покоя и крепкого сна. Это не предложение, а приказ! Крайняя необходимость. Пока вы будете отдыхать, мы здесь обмозгуем всё, что имеем. Поймём, как лучше всего использовать ваш… потенциал…

В его устах слово «потенциал» прозвучало весьма зловеще. Для фрицев, конечно же. Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— На этом всё, товарищ Чума. Вас отвезут. Отдыхайте и набирайтесь сил. Они вам очень скоро понадобятся.

Я вышел из кабинета, чувствуя, что мне действительно необходимо хорошенько отдохнуть и выспаться. Пребывая в ипостаси Всадника я вообще позабыл что такое сон. И вот теперь организм срочно требовал наверстать упущенное. Сквозь нарастающую усталость я снова услышал тихий, язвительный смех у себя в голове.

«Видишь, братишка? — прошептал Всадник. — Ты уже стал инструментом. Оружием. Но одного человеческого упрямства тебе не хватит, брат. Соглашайся на моё предложение, пока не поздно! Объединим наши усилия, брат…»

Я молча вышел в коридор, где меня уже ждал молодцеватый офицер в форме НКВД. Он молча взял под козырек и жестом пригласил следовать за собой. Мы шли по бесконечным, похожим друг на друга коридорам, и мне в голову снова полезли тягучие, как смола, мысли Всадника.

«Они видят в тебе лишь функцию, брат — могучее оружие, которое можно использовать в своих целях», — вновь завел он старую шарманку.

Я стиснул зубы, стараясь не обращать внимания. Усталость накатывала волнами, делая сознание ватным, а внутреннего собеседника — еще более навязчивым.

«Покой», «тишина», «сон». Они хотят усыпить твою бдительность. А я предлагаю настоящую силу. Силу, перед которой они все будут трепетать. Не тебе служить им, а им — тебе. Нашему с тобой союзу'.

Мы вышли на задний двор здания, где ждала черная «Эмка» со знакомым водителем. Офицер открыл заднюю дверь.

«Ты думаешь, они справятся без тебя? — язвительно протянул Всадник, пока я усаживался на прохладное сиденье. — Они даже не знают, с чем имеют дело. Они боятся. И в своем страхе отправят тебя на убой с молитвой и серебряным образком в кармане. А вместе мы могли бы победить. Я знаю, как».

Машина тронулась, выезжая с Лубянки. Я откинулся на подголовник, закрыл глаза, пытаясь заглушить и «внутренний голос», и навязчивые мысли Чумы. Но они всё лезли в голову, цепкие и неутомимые.

«Отдохни, братишка, — вдруг сменил тактику Всадник, и его голос стал обволакивающим, почти убаюкивающим. — Выспись. Наберись сил. А потом… потом ты увидишь всё яснее. Поймешь, что я прав. А я буду ждать».

Его присутствие в сознании внезапно ослабло, стало отдаленным фоном, словно он и вправду давал мне передышку. Это было даже страшнее, чем его настойчивые уговоры. Словно хищник притаился в темноте, готовый в любой момент снова наброситься.

Я смотрел в темное стекло, на мелькающие пейзажи заснеженного военного города, и чувствовал, как граница между реальностью и кошмаром, между мной и им, снова становится зыбкой и непрочной. И самое ужасное было то, что в его словах была жуткая, неотвратимая правда. Одного человеческого упрямства действительно могло не хватить для победы.

Машина неслась по заснеженным улицам Москвы, и я, похоже, ненадолго отключился, потому что следующее, что я почувствовал, — это легкий толчок и тихий голос водителя:

— Прибыли, товарищ Чума!

Я с трудом заставил себя открыть глаза, тело было ватным, в висках стучало. Ворота базы, знакомые и неприветливые, распахнулись, пропуская «Эмку» внутрь охраняемой территории. Машина остановилась у главного входа в казарменное здание.

Едва я вышел, пытаясь побороть головокружение, ко мне бросилась знакомая фигура в телогрейке.

— Рома! — ко мне подошёл Ваня.

Он внимательно оглядел меня, и на его простом, открытом лице читалось искреннее облегчение. Видимо, они с профессором прибыли на базу раньше меня и уже успели изрядно поволноваться. Я почувствовал, как только от одного вида товарища сквозь ледяную пелену усталости пробивается что-то теплое и человеческое.

— Как прошел разговор с наркомом? — хрипло поинтересовался он.

— Пока никакой конкретики, — мотнул я головой, — приказал отдыхать.

— Да, видок у тебя, прямо скажем… — Покачал головой Ваня, беря меня под локоть, будто опасаясь, что я рухну в снег прямо здесь. — Тебя бы, да в санаторий на Черном море, недельки на две — на три. Идём, хоть чего-нибудь горяченького в тебя вольём. Слышал, что сегодня щи в столовой просто отменные.

Он повёл меня по длинному, слабо освещённому коридору, пахнущему свежим деревом, махоркой и варёной картошкой. За моё вынужденное отсутствие база значительно приросла новыми строениями. Мы вошли в небольшую дверь, над которой висела табличка «Столовая № 2».

Помещение оказалось небольшим, на десяток простых деревянных столов со скамейками. С потолка тускло горела одна-единственная лампочка под абажуром из газетного листа. За стойкой хлопотала пожилая женщина в белом халате и косынке, переговариваясь с парнем-поваром, что-то помешивавшим в огромной кастрюле. В воздухе стоял плотный, уютный и до боли душевный запах тушёной капусты, ржаного хлеба и чего-то молочного.

— Не смотри, что просто и неказисто, зато от души! — Ваня хлопнул меня по плечу, усаживая за свободный стол.

Через минуту передо мной стояла жестяная миска с дымящимися щами, ломоть чёрного хлеба и алюминиевая кружка с чем-то молочным — то ли простоквашей, то ли жидким творогом. Еда была простой, сытной, пахла домом и миром, которого у нас не было. Я взял ложку, почувствовав, как слюнки потекли от одного аромата.

Я еще не успел разделаться с этими прекрасными наваристыми щами, как волна усталости накрыла меня с новой, сокрушительной силой. Веки налились свинцом, ложка стала невыносимо тяжёлой. Сознание поплыло. Я видел, как Ваня что-то говорит, двигает губами, но до меня долетали лишь отдельные обрывки слов: «…отъелся… отдых… спи…»

Голова моя дёрнулась, я едва не ткнулся лицом в миску. С трудом «поймал» себя, выронив ложку их ослабевших пальцев. Она с грохотом упала на стол.

— Э-э-э, браток, — встревоженно подскочил ко мне Ваня. — Это ты чего удумал? Да ты совсем с ног валишься!

Я хотел сказать, что всё в порядке, что я сейчас сам доползу до кровати, но вместо этого издал лишь какое-то нечленораздельное мычание. Мир сузился до тоннеля, на другом конце которого было лицо Вани.

— Ладно, всё, приехали, — решительно заявил он, подставляя мне плечо, — потом доешь. Давай-ка пошли.

Он подхватил меня под мышки, легко, почти на руках, оторвал от скамейки и поволок к выходу. Я бормотал что-то про недоеденные щи, но Ваня только отмахнулся:

— Натощак спать полезнее. Выспишься — десять таких порций умнёшь.

Он почти волок меня по коридору, поддерживая чтобы я не свалился. Он открыл дверь в небольшую комнату, где стояли две железные койки. Одна была застелена, на второй лежал аккуратно сложенный казённый комплект белья.

— На сегодня это твои хоромы, — сообщил Ваня, усаживая меня на койку. — Пока раздевайся, а я постель расстелю…

Руки мои плохо слушались, но я кое-как сумел стянуть гимнастёрку через голову. А вот сапоги стянул с меня Ваня. Я не сопротивлялся — силы меня окончательно оставили. Последнее, что я почувствовал — грубоватую ткань холодной подушки под щекой.

И провалился. В тёмную, бездонную, безмолвную пустоту, где не было ни голосов, ни кошмаров, ни Всадника. Только тишина и полное, абсолютное забвение. Но тишина и забвение не продлились долго.

Сначала пришли запахи. Едкий, химический душок гари и раскалённого металла, перемешанный со сладковатым и тошнотворным ароматом горелой плоти. Он въедался в ноздри, пропитывал легкие, не оставляя сомнений — это запах смерти. Индустриальной, массовой, поставленной на конвейер.

Потом пришли звуки. Не зов пустоты, который я знал, а совсем другой. Нарастающий, пронзительный, леденящий душу вой. Как сирена, но на октаву ниже, тяжелее, словно сам ад затрубил в свою «Иерихонскую» трубу. И под этот аккомпанемент — скрежет металла, хруст ломаемых костей, приглушенные вопли, тонущие в гуле какого-то чудовищного механизма.

Я стоял на краю. Под ногами расстилалась бездна, но не пустота. Она была наполнена движением. Конвейерные ленты, уходящие в темноту, уставленные не деталями, а людьми. Люди двигались в одном направлении — к гигантским, дымящимся печам. Механические манипуляторы с грубыми клешнями хватали их, не разбирая — мужчин, женщин, стариков, детей — и швыряли в ненасытные жерла. Всплеск пламени, короткий, заглушенный вой крик — и печь ждала следующую порцию.

Это и была война. Не та, что на картах в кабинете Берии, а её истинная, чудовищная суть. Беспрерывная, всепоглощающая машина смерти, перемалывающая человеческие жизни в кровавую кашу и пепел. И я был её частью.

Я посмотрел на свои руки. Они были из черного, но раскаленного докрасна металла. Из моих пальцев, словно когти, выдвигались острые лезвия, с которых капала в бездну дымящаяся вскипающая кровь. И я был частью этого чудовищного конвейера и моей задачей было уничтожение. Окончательное и бесповоротное.

«Видишь? — прозвучал у меня в голове голос, но на этот раз не язвительный и не обволакивающий. Он был холодным, как сама сталь, и острым, как отточенное лезвие. Голосом самой машины. — Это и есть наша истинная работа. Наше призвание. Уничтожать всё живое!»

Я пытался отшатнуться, но не мог. Мои стальные ноги были вварены в платформу конвейера. Я был прикован к этому кошмару, стал его неотъемлемой частью.

«Они все придут сюда, брат, — продолжал голос. — Все, кого ты знаешь. Иван. Профессор. Твоя жена… Всех их ждёт один путь. Конвейер не различает лиц. Он только потребляет. Прими это. Стань этим. И тогда ты будешь силён. Силён по-настоящему».

Печь передо мной разверзлась, и в её адском пламени я увидел их лица и их тела, двигающиеся на чудовищном транспортёре смерти. Искажённые ужасом, зовущие меня, умоляющие о помощи. И я, машина для убийства, поднимал свою металлическую клешню, чтобы бросить их в огонь.

Я закричал. Или попытался. Но из моей стальной глотки вырвался лишь тот же пронзительный, промышленный вой, что висел над всей этой безумной фабрикой смерти. Я дернулся всем телом, пытаясь вырваться, и…

…открыл глаза.

На меня смотрел потолок, залитый тусклым утренним светом из единственного окна. В груди бешено стучало сердце, тело было покрыто липким, холодным потом. Я лежал на железной койке, в комнате на базе энергетиков. Руки были моими, человеческими, сжатыми в беспомощные кулаки.

Из кошмара меня вырвал привычный и до боли знакомый земной звук — оглушительный храп. На соседней койке, укрытый шинелью, мирно спал Иван. Его лицо было спокойным, простым и безмятежным. Кошмары его не мучили в отличие от меня.

Я сглотнул комок в горле, пытаясь отогнать остатки сна. Но образы дымящихся печей и стальных когтей не хотели уходить. Они въелись в память, оставив после себя ледяной, невыносимый ужас и тихий, настойчивый шепот где-то на задворках сознания.

Одного человеческого упрямства для победы действительно могло не хватить.

На соседней койке Ваня перевернулся на другой бок, что-то пробормотал во сне и снова захрапел, еще громче прежнего. Этот простой, житейский звук стал якорем, который медленно, но верно возвращал меня из кошмарного небытия в реальность. Я судорожно сглотнул, ощущая во рту привкус пепла и металла — такой же, как во сне.

Я сидел на краю койки, опустив голову в ладони, и пытался отдышаться, выгнать прочь леденящие душу образы. Но они впились в память цепкими когтями. Лица. Те самые, знакомые и любимые лица на конвейере. И мои стальные руки, тянущиеся к ним.

«Видишь? — донесся из глубин сознания холодный, безэмоциональный шёпот. Это был уже не голос, а лишь его слабое эхо. — Это единственная правда. Всё остальное — лишь временная иллюзия».

Я сжал виски, пытаясь выдавить этот шепот, но он витал в воздухе, смешиваясь с храпом Вани и с поскрипываем металлической сетки кровати. Он был прав. Жутко, дьявольски прав. Война — это конвейер. И я либо его винтик, либо… топливо.

С трудом поднявшись, я подошел к умывальнику в углу комнаты. Ледяная вода обожгла кожу, но не смогла смыть липкий пот ужаса. Я смотрел на свое отражение в потрескавшемся зеркальце — изможденное лицо, запавшие глаза с темными кругами, трясущиеся руки. Человек. Слабый, хрупкий, смертный человек. А где-то там, на линии фронта, ждало нечто, для борьбы с которым этой человечности было катастрофически мало.

— Одного упрямства не хватит, — беззвучно повторил я сам себе слова Всадника, глядя в глаза своему отражению. — Не хватит…

Из-за двери послышались сдержанные шаги и приглушенный голос дежурного. Реальность, суровая и неумолимая, звала. Скоро начнется новый день. Скоро придется делать выбор. А я все так же смотрел в зеркало, а в голове, преодолевая шепот, с металлическим скрежетом прокручивалась одна-единственная фраза, похожая и на вопрос, и на приговор:

«А что, если он прав?»