Товарищ "Чума"#13

Глава 5

Мой конь, словно ведомый незримой нитью, двинулся через двор к знакомому зданию Сената. У его подъезда, как и полагалось, стояла усиленная охрана — несколько человек в форме НКВД. Их начальник, мужчина с каменным лицом и умными, острыми глазами, сделал шаг вперед.

Он не поднял оружия. Ему уже доложили по внутренней связи, чем закончились все предыдущие попытки. Но и не отреагировать на моё появление он не мог. Долг превыше всего — и он требовал меня остановить.

— Стоять! — начал он, но его голос дрогнул. — Спешиться…

Но мой конь не остановился. Он продолжил движение, и по мере его приближения к зданию Сената, охрана оказалась отброшена назад невидимой силой, прижавшей их к стенам здания, лишив возможности не только действовать, но и говорить. Они могли только смотреть. Я решил не тратить зря ни их, ни своё время. Зачем нам лишний шум? Его уже и без того хватило с лихвой.

Я спешился и, хлопнув своего росинанта по крупу, заставил его раствориться в воздухе. Двери передо мной распахнулись сами, пропуская меня внутрь Сената. Там царила та же напряженная атмосфера. Секретари и сотрудники аппарата старались не попадаться мне на пути. А если и попадались, то застывали в маске изумления и страха.

Я шел по «коридорам власти» как нож сквозь мягкое масло, и ни одна дверь, и никакая охрана не смогла замедлить моего движения. С такими «силами» советскому руководству еще не приходилось встречаться. Наконец я достиг коридора, ведущего к кабинету вождя.

Люстра под потолком излучала желтоватый, неестественный свет, отбрасывая длинные, искажённые тени, которые, казалось, съёживались и разбегались прочь по мере моего приближения к заветной двери. Гнетущая тишина нарушалась лишь мерным, зловеще-ритмичным позвякиванием шпор на моих сапогах.

В приёмной, у знакомой массивной двери из карельской березы, неподвижно, как изваяние, сидел Александр Николаевич Поскрёбышев. Его лицо, обычно бесстрастное, было бледным, как полотно. На высоком лбу проступили капли пота, но он не смахивал их. Его пальцы, лежавшие на столе рядом с телефонными аппаратами, неестественно подрагивали от напряжения.

Он видел, как двери распахнулись передо мной сами собой, как ужас, бегущий передо мной, заставлял его скрыться, спрятаться, убраться с моего пути. Но долг, вбитый в него годами беспрекословного служения родине и вождю, оказался сильнее животного ужаса. Он до последнего оставался на своём ответственном посту.

Когда я остановился перед его столом, он поднял на меня глаза. Александр Николаевич сделал глубокий вдох, и его голос, хоть и приглушённый, сдавленный, не дрогнул.

— Товарищ Сталин вас ожидает, — он произнёс это так, словно я был обычным курьером с пакетом документов, а не всадником Апокалипсиса, в чьих глазах клубилась мгла последнего дня этого мира.

Поскрёбышев поднялся и, движениями робота, преодолевающего собственную неуклюжесть, повернулся к знаменитой двери. Его рука, слегка дрожа, легла на латунную ручку. Дверь отворилась беззвучно, пропуская меня в кабинет товарища Сталина.

Кабинет был погружен в полумрак, тяжелые шторы были задернуты, и лишь настольная лампа с зеленым абажуром отбрасывала концентрированный свет на разложенные на столе карты. Воздух был густым, спертым, пропитанным запахом табака и бумажной пылью.

Я переступил порог, и секретарь плавно закрыл за мной тяжелую дверь. Человек, сидевший за столом, был неподвижен, и лишь лёгкая дымка от раскуренной трубки колыхалась над ним в виде густого облака. Он медленно поднял голову. В его знаменитых жёлтых глазах, обычно пронзительных, даже в этот напряженный момент, не было страха.

Его взгляд скользнул по моей фигуре, облачённой в длинный, до пят, запылённый плащ, и остановился на блеске золотого лаврового венца, пробивающегося сквозь тень от капюшона.

— Стэфанос… — произнёс он тихим, глухим голосом. — Венэц Победителя, так его называют в «Откровении»… Кто ты? И по какому праву врываешься сюда?

Он не повысил голос, и в нем не было ни вызова, ни паники. Я сделал шаг вперед. Тени в углу комнаты зашевелились живее. Неожиданно цепкий взгляд вождя выхватил что-то знакомое в очертаниях моей фигуры и лица, спрятанного во тьме глубокого капюшона. Вождь замер, затем откинулся назад, на спинку кресла. Трубка замерла в его руке.

Медленно, будто против воли, на его лице стало проступать изумление.

— Нэт… Нэ может быть! — прошептал он тихо и в его голосе, наконец, послышались нотки растерянности. — Товарищ Чума… — Но всё-таки он был не до конца уверен. — Это ты? А мы боялись, что ты мёртв…

Только тогда я нарушил молчание:

— Смерть, Иосиф Виссарионович — всего лишь смена формы существования.

И только после этих слов скинул с головы капюшон.

— Слава Богу! — выдохнул вождь, вновь вернувший в свой лексикон религиозные словечки. — Это всё-таки ты! Но… что с тобой стало?

Медленный, леденящий смешок помимо воли вырвался из моих уст — такова была реакция Всадника на вопрос вождя.

— Со мной стало то, что должно было случиться, — мой голос был ровным и безжизненным, даже у моего мертвого дедули он был куда живее. — А поток Благодати разрушил все препоны, мешающие моему перерождению.

Сталин молчал, его пронзительный взгляд впивался в меня, словно вождь пытался разгадать сложную загадку. Он видел то, чего не мог понять: перед ним явно стоял товарищ Чума, человек, которого он хорошо знал. Но его знакомые черты были словно искажены, утратив всякую человеческую суть.

Вождю казалось, что в глазах верного соратника сейчас отражается совсем не жизнь — вечность.

— Ты… всё-таки… умер там, на базе? Во время испытания? — спросил Сталин, стараясь, чтобы в его голос не прорвались обуревающие его эмоции. — Машина профессора тэбя всё-таки доконала?

— Это произошло бы рано или поздно, Иосиф Виссарионович, — ровно и совершенно без эмоций произнёс я, поведав буквально в трёх словах, что же со мной произошло на самом деле. Сталин слушал не перебивая, лишь изредка покачивая головой. — А как мои парни и сам Бажен Вячеславович? — Я, наконец, подобрался к тому, что сейчас меня волновало больше всего.

— Твои парни? — Сталин произнес это слово с легкой, едва уловимой усмешкой. — Они жывы-здоровы. Все. Более того. С ними тоже произошли нэкоторые… так скажэм, мэтаморфозы. Машина профессора Трефилова, та самая — ЦПК, породила и из них нечто иное…

— Как и из меня? — Пусть и не удивление, но нечто подобное проскочило в моём вопросе.

— Да, — согласно кивнул товарищ Сталин. — Под дэйствием сгэнерированной «альфа-энергии» большой мощности природа дара Ивана Чумакова и самого акадэмика Трэфилова… изменилась. Кардинально измэнилась! — Постарался заострить на этом моё внимание Иосиф Виссарионович. Он сделал паузу, выжидающе глядя на меня, словно проверяя, понимаю ли я всю значимость его слов.

Я понимал, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Они живы, и это здорово! Но о какой 'метаморфозе толкует мне вождь? По идее, такой выплеск Божественной Благодати должен был распылить двух слабеньких ведьмаков на элементарные частицы, если уж он прокатился по мне настоящим асфальтовым катком.

— Их сила больше нэ черпается из Тьмы, товарищ Чума. Теперь их дар питает Свэт. Да-да, настоящий Свэт, нэ Сквэрна! — заметив скептическое выражением моего лица, повторил Иосиф Виссарионович. — Это лично засвидетельствовал и подтвэрдил Патриарх Сергий. Они перестали быть вэдьмаками. А кем стали?.. — Предугадал мой следующий товарищ Сталин и развел руками. И в этом жесте была непривычная для него беспомощность. — Этого не может разобрать даже сама Церковь. Но их мощь теперь сравнима с силой святых старцев и подвижников.

Внезапно оглушительно зазвонил телефон на столе вождя. Резкий и нетерпеливый звонок нарушил мрачную атмосферу кабинета. Сталин сдержанно вздохнул и поднял трубку.

— Да, Сталин… — его голос вновь стал жестким, привычно властным. Он слушал несколько секунд, его взгляд на мгновение встретился с моим. — Кто?.. Патриарх? И с ним кто?.. Понятно. Пусть войдут.

Он положил трубку. Его пальцы дробно постучали по столу.

— Готовься к встрече, товарищ Чума. Видимо, новости о приходе Всадника Апокалипсиса уже дошли до церковных иерархов.

Дверь распахнулась, и в кабинет буквально ворвалась группа людей. Впереди, сжимая в руках высокий посох, шел Патриарх Сергий, его лицо было бледно и сосредоточено. Рядом с ним, не отставая ни на шаг, шагал митрополит Алексий, его пронзительный взгляд мгновенно выхватил мою фигуру, скрывающуюся в полумраке кабинета.

За спинами церковников ловко и бесшумно, словно тень, в кабинет протиснулся и нарком Берия. А его умные и цепкие глаза моментально оценили обстановку. Но церковники не обратили на Берию никакого внимания. Они остановились в нескольких шагах от стола, и Патриарх Сергий, не здороваясь, не делая никаких светских приветствий, воздел руку, его голос прозвучал громко и пророчески, заполняя все пространство кабинета:

— Иосиф Виссарионович! Кончина века наступает!

Патриарх, казалось, не видел никого, кроме Сталина. Его взгляд, устремленный на вождя, был полон тревоги. Митрополит Алексий же, напротив, не сводил глаз с моей закутанной в плащ фигуры, стоявшей в тени, словно чувствуя исходящую от нее леденящую душу энергию. Перед их приходом я снова натянул глубокий капюшон, скрыв свои черты, надеясь, что православные священники примут меня за их католического собрата из Рима, которые нет-нет, да и появлялись в Кремле.

— Сие исполнение библейских пророчеств! — продолжал Патриарх, и его голос звенел, подобно натянутой струне. — «И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя Смерть; и ад следовал за ним», — процитировал он. — Откровение Иоанна Богослова, глава шестая, стих восьмой!

Сталин молчал, но его пальцы перестали стучать по массивной столешнице. Он сидел неподвижно, ожидая, по всей видимости, что же будет дальше.

— Паства, верующие… — голос патриарха Сергия дрогнул. — Они видели его! Конь белый и на челе его — золотой венец, а в руке — лук! Он скачет по нашим землям, и дыхание его несет мор! Он — Всадник! Первый из Четверых! И его приход знаменует начало конца! Печати уже сняты Агнцем…

В этот момент я сделал шаг вперед, выходя из тени в полосу света от лампы. Все взгляды, включая холодный взгляд Берии, устремились на меня. Патриарх оборвал свою речь, его глаза широко распахнулись. Он пытался рассмотреть моё лицо, скрытое капюшоном, но видел вместо него лишь тень. Он еще не понимал, но его пророческий пыл вдруг сменился животным ужасом перед неизвестным.

— Кто вы? — прошептал он, и в его голосе уже не было прежней уверенности.

Не дав ответа, я медленно, театральным жестом, сбросил капюшон с головы. Золотой лавровый венец заиграл в свете электрических ламп холодным металлическим блеском. Сначала на лицах церковников отразилось лишь недоумение. Черты мои хоть и были слегка искажены преображением, но вполне узнаваемы. Митрополит Алексий ахнул первый, осененный страшной догадкой. Лицо Патриарха Сергия побелело, как мел. Он отшатнулся, его рука с посохом дрогнула.

— Чума… — выдавил он, и это было не обращение, а констатация чудовищного факта. — Товарищ Чума… Бывший слуга Тьмы… Ведьмак…

Он замолчал, и в его глазах читался ужас. Он смотрел на меня и видел легендарную Силу, стоявшую перед ним в обличье знакомого человека. Ноги Патриарха подкосились. Он беспомощно осел на подставленный Алексием стул, не в силах оторвать от меня глаз. Его губы шептали что-то беззвучное, возможно, молитву.

— Так Чума… Всадник… ты был им с самого начала? — наконец прошептал он, и в его голосе звучала не просто растерянность, а крах всей картины окружающего его мира. Ну, никаким образом не должен был проклятый ведьмак превратиться в Первого Всадника. Никак не должен!

— Не совсем так, Святейший владыка… — Я прошел к столу и занял одно из пустующих кресел. — Иосифу Виссарионовичу я уже поведал, но для вас повторю…

Я сделал паузу, давая церковникам прийти в себя. Берия, все это время молча наблюдавший за происходящим с хищной ухмылкой в уголках губ, теперь смотрел на меня с неподдельным интересом. Похоже, что я только что сумел пробить и его толстую стену непоколебимости.

— Я не был Всадником изначально. Но так случилось, что он возродился во мне, выбрав моё тело как «сосуд». Долгое время я, как мог, сдерживал его, но машина профессора Трефилова… ускорила неизбежное. Она не убила меня, она… завершила мою метаморфозу. То, что видела ваша паства — не иллюзия. Конь, венец, лук… Глашатаи конца света уже здесь, Ваше Святейшество! И это — новые реалии, с которыми вам всем предстоит смириться.

Патриарх Сергий, все еще сидя, смотрел на меня с немым ужасом, пытаясь осмыслить то, что я ему поведал.

— Но… сила, что исходит от тебя… — начал митрополит Алексий, первый оправившись от шока. Его глаза, привыкшие различать тончайшие духовные вибрации, сузились в попытке анализа. — Я чувствую… Она… иная. Не та темная Скверна, что питала тебя раньше… Она… как холод. Безжизненный, чистый холод Вечности…

— Верно подметили, Владыка, — кивнул я. — Я более не ведьмак. Я — Первый Всадник! Завоеватель! Мор! Чума! Я — воплощенный Закон! Равновесие! Кара!

В этот момент в разговор мягко, но властно, как он это прекрасно умел, вмешался товарищ Сталин. Он снова раскурил свою потухшую трубку, и ароматный дымок заклубился вокруг его головы.

— Вот что, товарищи, — произнес он, и в его голосе вновь зазвучали привычные стальные нотки. — Вы пришли ко мне с пророчествами о конце света, а оказалось, что этот самый «всадник» — наш советский человек и, вообще, проверенный товарищ и соратник. Пусть он и пребывает в нэсколько… обновленной форме. — Иосиф Виссарионович бросил взгляд на Патриарха. — Так можэт, нэ стоит хоронить мир раньше времени, Владыка? Можэт, стоит разобраться, как использовать это новое… явление… на благо нашей страны?

Берия, наконец, тоже нарушил молчание, его голос прозвучал тихо, но весомо:

— Вопрос классификации и применения сил товарища Чумы требует создания специальной совместной комиссии РПЦ и НКВД…

— Нэт! — перебил его товарищ Сталин. — Здэсь первостэпенным является вопрос государственной безопасности! Комиссия будет курироваться Народным Комиссариатом Обороны и мною лично! Конэчно, нэ без участия уважаемых представителей духовенства! — Поставил точку в обсуждении этого вопроса товарищ Сталин.

В кабинете воцарилась напряженная тишине. Священники, пришедшие предрекать конец света, оказались втянутыми в сугубо прагматичное обсуждение дальнейшей судьбы мира с участием одного из Всадников Апокалипсиса. Привычная картина мира рушилась на глазах священников, но рушилась она под мерный стук сталинской трубки о пепельницу и холодный, безжизненный взгляд того, чьего прихода они так опасались.

Тишину, наконец, нарушил сам Патриарх Сергий. Он медленно поднялся, опираясь на посох, словно его годы внезапно многократно умножились под тяжестью услышанного.

— Использовать? — переспросил он, и в его глазах читалась пропасть между духовным миром и прагматизмом светской власти. — Иосиф Виссарионович, вы говорите о силе, которая по самой своей сути есть Возмездие. Орудие Божьего Гнева, призванное судить, а не служить. Это все равно что пытаться запрячь в телегу, например… ураган.

— Всякая сила, Владыка, становится орудием в руках того, кто сумел ею овладеть, — парировал Сталин, пуская аккуратное колечко дыма. — Ураган тожэ можно направить в нужном направлении, если хорошо знать мэтеорологию. А мы, — он обвел кабинет властным взглядом, — собираемся хотя бы её понять. Товарищ Чума уже доказал свою лояльность Советскому Союзу. Я очень надеюсь, что она нэ исчезнет и в его новом качэстве — Всадника Апокалипсиса.

— Лояльность? — Митрополит Алексий покачал головой. — Поймите вы… — Он с трудом сдержался, чтобы не обозвать Сталина и Берию антихристами и безбожниками. Я легко прочитал это в его мыслях. — … он не служит вам! Он… воплощение Мирового Закона! И, если ваши цели совпадут с путем Завоевателя — да, он будет с вами. Но он не послушный вашей воле солдат. Он — стихия. Он пойдет своим путем, и горе тем, кто ему будет мешать. Будь то враг Родины… или…

«Её руководители», — прочитал я у него в голове, то, что он не произнёс вслух.

— Ему без разницы, — закончил свою пламенную речь митрополит.