Товарищ "Чума"#13

Глава 22

Некоторое время все молчали, тишина, установившаяся за этими монастырскими стенами после ухода Четвёртого Всадника, была густой, как смоль, и каждый из нас был погружён в свои мысли и в свои страхи. Предупреждение Смерти висело над нами тяжёлой неподъёмной гирей.

Меня радовало лишь одно, что он на нашей стороне, тогда как объединившиеся Голод и Война «переметнулись», если можно так сказать, к противнику. Вернее, они выступали на своей стороне, но решили использовать наших врагов, как инструмент для достижения собственной цели — скорейшего пришествия Конца Света.

Я, как побывавший в шкуре одного из них, прекрасно знал, что им, как одной из Высших Сил, запрещено прямое воздействие на смертных, как облеченных даром, так и на обычных простаков. Но есть масса иных, не столь прямолинейных путей, чтобы добиться желаемого и не нарушить этот незыблемый Закон Мироздания. Так что мне стоило поспешить, чтобы сорвать их чёрные планы.

Но жизнь, даже на пороге Армагеддона, брала своё и текла обычным чередом. Утром, едва рассвело, мы возвращались в Москву на прибывших в монастырь автомобилях НКВД. Ехали мы всё тем же странным составом: я, Ваня Чумаков, профессор Трефилов, отец Евлампий, митрополит Алексий, мой дед-мертвец Вольга Богданович и моя любимая и моя ненаглядная Глафира Митрофановна. Она сидела рядом, положив руку на округлившийся живот, и смотрела в окно на однообразные заснеженные пейзажи Подмосковья.

По дороге мы заехали в Центральную Кремлёвскую больницу. Именно там Глаша простилась с Акулиной, прежде чем отправиться на встречу со мной. Мне рассказали, как она рвалась вместе со всеми, но никто не знал, чем обернётся подобный контакт со Всадником Апокалипсиса. Поэтому рисковать не стали.

Со времени обретения ведьмовского дара, Акулина его весьма укрепила и преумножила, а разработанные Глашей целительские конструкты, позволяли ставить больных на ноги буквально за какие-тол мгновения. В белом халате сестры милосердия, она казалась своей в этих больничных стенах. За то короткое время, что она провела в ЦКБ, половина койко-мест лечебницы опустела.

Глафиру я тоже оставлял здесь, в родильном отделении, под присмотром дочери и врачей-акушеров. На таком сроке беременности (да еще и ребёнок у нас особый) ей лучше поберечься.

— Прости меня, — выдохнул я, прижав ладони любимой к своим щекам.

Её руки были еще холодные от мороза. Сердце сжалось в комок. Оставить её сейчас, накануне рождения нашего ребёнка, когда за нами по пятам идёт сама Война… Это было выше моих сил. Но и ждать я не мог. Предупреждение Смерти нельзя было игнорировать. Каждая минута промедления могла стоить целого мира.

— За что простить, Ром? — Она улыбнулась, хоть в её глазах стояли слёзы, но голос не дрожал. — Иди. Закончи уже это дело раз и навсегда. Чтобы наш ребёнок родился в счастливом мире. А мы тут с Акулинкой сами управимся — мы сильные.

Мы обнялись на прощание, долго и крепко. Я чувствовал под ладонью движение нашего сына, он тоже желал мне удачи в предстоящем бою. И это придавало мне сил. Неподалеку, укрывшись от чужих глаз в темном уголке, прощались и Ваня с Акулиной.

Они стояли, прижавшись лбами друг к другу, и шептали что-то, что было слышно только им двоим. На лице Вани застыла суровая решимость, смешанная с бесконечной нежностью. Акулина в белом халате казалась хрупкой снежинкой, но ее взгляд горел неугасимым огнем — она провожала своего воина и была готова ждать его столько, сколько потребуется.

Мы вышли из больницы втроем: я, Ваня и профессор Трефилов. Вольгу Богдановича мы оставили с Глашей — лучшего охранника с опцией «няньки» было не сыскать. Отец Евлампий с митрополитом Алексием расстались с нами еще раньше. Морозный воздух обжег легкие, словно напоминая, что мир вокруг — не сон, а суровая реальность.

Черная «Эмка» ждала нас у подъезда, а из её выхлопной трубы валил густой пар. Шофер, краснощекий детина, молча кивнул, приветственно тронув козырёк фуражки, которую он носил, не смотря на приличный мороз.

— Куда, товарищи? — спросил он, когда мы расселись в салоне.

— В Кремль, — произнёс Ваня, первым усаживаясь в салоне рядом с водителем.

Можно, конечно, было бы и дойти пешком — от Кремлёвской лечебницы до Кремля — рукой подать. Но я не стал спорить, опускаясь на заднее пассажирское сиденье рядом с Баженом Вячеславовичем.

Машина тронулась, выезжая со двора больницы на заснеженные улицы Москвы. Город жил своей обычной, напряженной военной жизнью. Люди спешили по делам, они даже не догадывались, что прямо сейчас мимо них, едут те, от кого зависит, будет ли у них завтра. Голод и Война уже здесь, они уже среди нас, они дышат в спину каждому, шепчут на ухо злые мысли, сеют раздор и отчаяние самыми простыми и самыми незначительными способами.

Машина плавно катила по заснеженным мостовым, оставляя за собой две темные полосы на белом утреннем насте. Я смотрел в окно на мелькающие лица прохожих — усталые, озабоченные, суровые, но не сдавшиеся, несмотря на все трудности. Они не видели тени, ползущие за ними по стенам, не слышали шепот сомнений, который подтачивал их волю изнутри. Голод и Война обрели форму, стали почти осязаемыми, и их дыхание уже покрывалось инеем на замерзших стеклах. И я это чувствовал — всё-таки я до сих пор оставался Первым Всадником, только с «человеческим лицом».

— Как Владыко? — нарушил молчание Трефилов, поправляя пенсне и поглядывая на часы. — Что собирается предпринимать дальше?

— Он и отец Евлампий уже должны были сообщить о наших предположениях Патриарху, — отозвался Ваня, не оборачиваясь. Прямо с утра святые отцы начинают регулярное освящение городов — ставят «духовный барьер». Пусть на самих Всадников это не окажет существенного влияния, но умы простаков — обретут вполне реальную защиту.

Профессор согласно хмыкнул.

— Временами «материя мысли» куда уязвимее «материи плоти». Одна зараженная идея, пущенная в энергоинформационное поле, — мудрёно завернул Бажен Вячеславович, — способна погубить целую цивилизацию. И наш противник это прекрасно знает.

«Эмка» свернула к Боровицким воротам. Часовые, закутанные в тулупы, узнали и машину, и водителя, и профессора с Ваней, пропустив нас без лишних вопросов, лишь проверив документы. Мы вышли из машины, и ледяной ветер с Москвы-реки ударил в лицо, словно проверяя на прочность. Я потянул носом воздух и почувствовал не только морозный дым и гарь от печных труб, но и нечто иное — густую, тяжелую и гнетущую энергию.

— Чуешь, Ром? — тихо спросил Ваня, переглянувшись с профессором, и его лицо стало еще суровей.

— Да, — кивнул я. — Всадники уже здесь. Ближе, чем я думал — их эманации не перепутать ни с чем.

Это был «запах» Войны. Возможно, в данный момент физически он был уже далеко отсюда, но его разрушительное воздействие ощущалось в полной мере. Оно витало повсюду, как миазмы над болотом: горьковатый дым сожженных городов, привкус железа и пепла на языке, слышный лишь нам, незримый смрад страха и ненависти. Оно медленно, но верно, пропитывало стены древнего Кремля, цеплялось за шинели солдат, мутило разум слабых духом простаков.

— Не он один, — добавил я, сжимая пальцы в перчатках. — Голод шагает с ним рука об руку. Чувствуешь, как сосет под ложечкой? А ведь мы недавно перекусили. Это его влияние, Третьего Всадника. Это «пустота», которая требует заполнения любой ценой.

Да, Война и Голод уже вели свою битву, и полем боя были человеческие души. Где-то прямо сейчас, в этой же точке города, мать, стоя в очереди за хлебом, из-за лишней крошки возненавидит соседку, где-то новобранец, еще не видевший фронта, будет трястись от страха, где-то…

Профессор Трефилов, тяжело дыша, вытер запотевшие стекла пенсне.

— Концентрация «энергии Апокалипсиса» нарастает. Нам с Ваней удалось собрать на базе прибор, регистрирующий её активизацию. Правда, тогда ты, — он повернулся ко мне, — был еще Всадником. Они будто готовятся к чему-то большому, к мощному выбросу… энергии разрушения и отчаяния…

— Что-то должно случиться, — пробормотал Ваня, ускоряя шаг. — Что-то, что даст им «пищу», которой они так жаждут.

Мы двинулись по расчищенным от снега дорожкам к зданию Сената. Воздух внутри Кремля казался гуще и тяжелее уличного, пропитанный вековой историей, властью и теперь еще и этой зловещей эманацией Войны. Здесь было тише, чем на улице, но это была напряженная тишина ожидания. Изредка мимо нас, четко чеканя шаг, проходили патрули. Их взгляды были внимательны и подчеркнуто отстраненны.

Наш дальнейший путь лежал через длинные, слабо освещенные коридоры. Свет от массивных ламп, закованных в бронзовые плафоны, едва разгонял мрак, ложившийся плотными тенями в углах. Стук наших шагов по паркету гулко отдавался под высокими потолками. Я шел, механически отмечая все входы и выходы, все ниши, где мог затаиться враг или его приспешник — инстинкты Первого Всадника никуда не делись. Дыхание Апокалипсиса следовало за нами по пятам, вползая в каждую щель.

Кабинет вождя был таким, каким я его помнил: огромный, с высокими окнами, за которыми лежала заснеженная Москва. Воздух всё также пах старыми книгами и крепким табаком. И за всем этим незримо висел все тот же густой и незримый, ментальный оттенок тревоги, который и теперь был для меня так же осязаем, как и ковер под ногами.

За массивным письменным столом сидел он. Товарищ Сталин. Вождь сосредоточенно что-то выводил на листе бумаги красным карандашом, но, когда мы вошли, он резко поднял голову от бумаг. Казалось, он весь состоял из сконцентрированной воли, спрессованной, как уголь в твёрдый алмаз. Эта воля даже ощущалась физически — как щит, как стена, о которую разбивался шепчущий ужас Всадников, принесенный нами извне.

Он поднял на нас глаза. Взгляд его, тяжелый и пронизывающий, скользнул по профессору и Ване, а затем остановился на мне. Воцарилась тишина, которую нарушало лишь наше дыхание.

— Здравия желаем, товарищ Сталин! — синхронно рявкнули мы с Ваней.

— Здравствуйте Иосиф Виссарионович! — радушно поздоровался с вождем профессор Трефилов.

Сталин медленно поднялся из-за стола и сделал несколько шагов мне навстречу, судорожно сжав в левой руке свою знаменитую трубку.

— Получилось… — тихо произнес он. — Вижу, что вэрнулся… чэловеком…

Вождь внимательно изучал мое лицо, будто пытаясь найти в нем черты того, кем я был прежде. Я выдержал этот пристальный взгляд, чувствуя, как внутри меня борются две сущности: древняя, безжалостная сила Всадника и хрупкое человеческое «я». Хотя, насчет хрупкости этого «я» я бы поспорил.

— Получилось у него, товарищ Сталин! — воскликнул, не выдержав Ваня. — Это он, точно он, Иосиф Виссарионович — наш товарищ Чума! — И столько было радости в его голосе, что у меня невольно навернулись слёзы.

Вождь медленно кивнул, не сводя с меня глаз. А затем вдруг порывисто меня обнял. Меня обнял человек, которого боялись и боготворили миллионы, который держал в руках судьбы целых народов. В его объятиях не было ничего показного — он действительно был рад моему возвращению, как обычный, но безмерно уставший человек, несущий на своих плечах всю тяжесть мира, стоящего на краю пропасти.

— Я рад за тэбя, товарищ Чума… — произнёс он тихо. — Настоящего мужчину нэ сломать никаким Всадникам Апокалипсиса!

Вождь отпустил меня и отступил на шаг, все так же пристально глядя глаза в глаза. Затем он вернулся к столу, взял спички и раскурил свою трубку, которую держал в руке, не зажигая.

— Присаживайтэсь, товарищи, — произнёс он, принимаясь прохаживаться по кабинету, неторопливо попыхивая трубкой.

— Иосиф Виссарионович, — начал я, когда все расселись, и Ваня с профессором замерли в ожидании, — мы пришли с предупреждением. Враг не дремлет. Тот, кого мы называем Смертью, дал знак, что Война и Голод уже начали свои игры на стороне фашистов.

Сталин остановился у окна, развернувшись к нам лицом, а за его спиной лежала заснеженная, но не сломленная Москва. Дым от трубки медленно поднимался к потолку.

— Сами Всадники не могут напасть открыто, — продолжил я, — их сила в ином. Они действуют чужими руками, питаясь страхом, ненавистью и отчаянием, которые сеют. Они вливают свою ядовитую энергию в тех, кто и так готов убивать и разрушать. А самым главным их орудием становятся не просто солдаты, а те, кто обладает иными знаниями…

— Я догадываюсь, о ком вы хотите сказать, товарищи, — произнёс Иосиф Виссарионович, — что их главной целью станет тот, кто уже много лет служит темным силам рейха. Маг, стоящий за многими их ритуалами и экспериментами. Бригадефюрер СС Карл Мария Вилигут.

— Да, — подтвердил я, — именно через него они смогут преумножить своё могущество и усилить влияние на реальность, приближая Конец Света.

Сталин понимающе кивнул. Его лицо было невозмутимым, но глаза горели холодным огнем понимания.

— Вилигут, — произнес он так, будто пробуя на вкус это имя. — За свои заслуги перед фюрером он уже поднялся до обергруппенфюрера СС. Это его стараниями, и стараниями его ученика — штандартенфюрера СС Левина, нацисты получили возможность управлять мертвецами.

Он медленно прошелся обратно к столу, его взгляд стал еще более сосредоточенным.

— Что будэм с этим дэлать, товарищи?

А мы уже действуем, Иосиф Виссарионович, — вступил в разговор профессор Трефилов, поправляя пенсне. — На основе моих расчётов и показаний прибора, который мы окрестили «сейсмографом Апокалипсиса», мы можем предсказывать всплески их активности. Следующий ожидается в районе Ленинградского фронта. Голод и Война найдут благодатную почву в блокадном городе.

Сталин тяжело опустился в кресло, его пальцы снова сжали трубку.

— Ленинград… — произнес он, и в его голосе впервые прозвучала усталость, смешанная с железной решимостью. — Голод — их оружие. Но они забывают, с кем имеют дело. Русского человека голодом не взять. Не вышло у них это в девятнадцатом году, не выйдет и сейчас.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не только вождя, но и стратега, готового сражаться на любом поле боя, даже на том, что невидим простому глазу.

— Товарищ Чума, а что ви на всё это скажэте? Как нам победить эти сущности?

Во мне снова столкнулись две природы. Древняя, холодная ипостась Всадника тут же откликнулась на вопрос вождя. У него было, чем укротить войну — право карать неповиновение в их четверке осталось за ним. Только для этого нужно было вновь им стать.

— Есть способ, Иосиф Виссарионович, — голос мой прозвучал глухо, но я не имел права скрывать от моих соратников и друзей подобные сведения. — Я могу их остановить. Ведь пока еще я — Первый. Право карать неповиновение среди Всадников осталось за мной. Но для этого… мне нужно снова стать одним из них.

Воцарилась тягостная тишина. Даже Ваня перестал дышать. Профессор Трефилов замер, держась за пенсне дрожащей рукой.

Сталин медленно поднялся из-за кресла. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря.

— Нэт! — прозвучал категоричный отказ. Даже нэ думай — этот вариант мы нэ рассматриваем.

— Но Иосиф Виссарионович! — не выдержал я. — Это единственный верный шанс! Они не посмеют ослушаться своего Предводителя! Я смогу их контролировать, смогу…

— Сможешь ли? — перебил он меня, и его голос стал ледяным. — Ты только что вэрнулся… Я видэл, кем ты был до этого… я видэл эту… пустоту в твоих глазах. Первый Всадник — это уже не ты, а нечто иное. Мы нэ можем так рисковать! Нэт, товарищ Чума!

Он подошел ко мне вплотную, и его знаменитый пристальный взгляд снова пробуравил меня насквозь.

— Я только что обрел своего верного товарища. Я нэ отдам его обратно этим тварям. Это приказ! Понятно?

— Так точно, товарищ Сталин, — тихо ответил я, и древняя сущность внутри меня с негодованием отступила и вновь затихла где-то в уголке моего сознания.

Вождь кивнул, и его взгляд смягчился.

— Хорошо. Ми будэм искать другой путь… А Смерть? — неожиданно спросил он. — Он ведь не с ними? Зачем бы ему тогда предупреждать нас?

Во мне снова зашевелилась нечеловеческая часть меня, но я её легко подавил. Похоже, наше противостояние и моя дальнейшая победа лишила Первого Всадника большей части его сил.

— Смерть… не на их стороне. Он вне сторон — пытается поддержать хоть какой-то баланс, который сейчас нарушен. Но без Первого Всадника он их сдержать не сумеет. А вот если Первенство в этой четверке перейдёт к Войне… Концу Света точно быть!