Товарищ "Чума"#13

Глава 14

Едва только засвистели пули, вырывая куски древесины из срубов, Акулина нервно сжала кулаки. Лицо девушки исказилось не от страха, а от чудовищной концентрации. И уже через мгновение она сумела развернуть довольно сложный для новичка магический конструкт.

Из её ладоней, сложенных лодочкой у груди, вырвался сноп мерцающих золотых нитей. Но они не полетели прямо, а завихрились в воздухе, сплетаясь в сложный и постоянно движущийся узор, похожий на вязание невидимыми спицами в воздухе.

Мерцающие нити закрутились вокруг её спутников с невероятной скоростью, создавая вокруг них переливающийся огоньками «ячеистый кокон». Он был полупрозрачным, словно сотканным из жидкого света. Вольга Богданович, оставшийся «снаружи», видел сквозь его стенки искажённые фигуры Берии и Глафиры Митрофановны.

Акулина знала: что на этот щит она потратила последние силы резерва. Настолько сложный конструкт выжал из неё всю магию. Так же она знала, что он долго не продержится, и его хватит, чтобы остановить несколько прямых попаданий, не больше. И тут же девушка почувствовала лёгкую дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в животе, предвестницу полного истощения.

Вольга Богданович, тем временем, тоже не стоял без дела. Его мёртвые, помутневшие глаза, в которых теперь тлели зелёные огоньки, остановились на пулемётном расчёте, засевшем на чердаке. Он медленно поднял иссохшую руку, и его пальцы, больше похожие на костяшки скелета, сплелись в сложную фигуру — знак, не предназначенный для глаз простаков.

Он не произносил слов — вместо этого из его гортани вырывался низкий клокочущий звук, похожий на бульканье густой жижи в трясине. Воздух перед ним дрогнул, когда от его руки потянулся незримый энергетический поток — тихое и совершенно беззвучное проклятие.

Первым оно настигло пулемётчика. Диверсант собирался дать еще одну очередь над головами русских, как его тело вдруг затряслось в конвульсиях. Он даже не сумел закричать — его гортань неожиданно онемела в один миг. Кожа на его лице и руках, прямо на глазах у его напарника, покрылась сетью тёмных трещин и начала осыпаться сухим прахом, словно гнилая древесина. Буквально за секунду от фрица остался лишь полуразвалившийся скелет.

Но проклятие не остановилось. Оно перекинулось и на второго немца, того, что подавал ленту. Тот отшатнулся от жуткого зрелища, но невидимая гниль уже проникла в него. Он схватился за горло, из которого на пол хлынула чёрная зловонная жижа, смешанная с кусками расползающихся внутренностей.

Проклятие набирало обороты, причиняя еще больше страданий каждому последующему реципиенту.

Его кожа лопнула сразу в нескольких местах, обнажая почерневшие мышцы и кости, которые быстро превращались в бурую пыль. Вскоре на пол чердака рухнула только опустевшая одежда пулемётчика, набитая бурой пылью, от которой шёл смрад столетней могилы. Пулемет был нейтрализован.

Проклятие Вольги Богдановича, как чумная крыса, метнулось дальше, вниз, к остальным диверсантам, сужающим кольцо вокруг колодца. Воздух перед ними заколебался, стал вязким и тяжёлым. Невидимая волна проклятой магии прокатилась по рядам фрицев. Поначалу она совсем не причиняла физической боли, но все они почувствовали внезапный, пронизывающий до костей озноб и горьковато-вяжущий привкус во рту, будто лизнули медную монетку.

Неожиданно один из них вдруг сдавленно кашлянул. Кашель, резко превратившийся в рвотный позыв, заставил его выронить автомат и рухнуть на колени. Из из его рта хлынул чёрный поток, воняющий трупным ядом. Кожа начала менять цвет, приобретая грязно-жёлтый ядовитый оттенок. Белки глаз налились кровью из лопнувших сосудов, а затем глаза попросту лопнули, а пустые глазницы заполнились гноем.

Цепная реакция пошла по рядам. Один за другим солдаты начали падать и биться в агонии. Их тела корчились, суставы выворачивало неестественным образом, а изо всех отверстий сочилась всё та же чёрная жижа. Плоть под камуфляжкой буквально расползалась с пугающей скоростью. Улица наполнилась хрипами умирающих и тошнотворным смрадом.

Через несколько минут от элитного отряда немецких диверсантов оставались лишь лужицы зловонной жижи и бесформенные куча пропитанного этой дрянью обмундирования, над которыми вились облачка едкого жёлтого дыма. Проклятие Вольги Богдановича не просто убивало — оно ускоренно разлагало живую плоть, обращая тела врагов в гниющую массу за считанные мгновения.

Зелёные огоньки в глазах мертвеца вспыхнули ярче, насытившись высвобожденной энергией смерти. Он медленно разжал костяшки пальцев, и сложный знак растаял в воздухе. Миссия была выполнена — враг уничтожен.

В наступившей неестественной тишине, сменившей пулемётные очереди и хрипы умирающих, Лаврентий Павлович и Акулина осторожно выглянули из-за укрытия. То, что они увидели, заставило их содрогнуться. Улица была пуста и тиха. Никакого отряда диверсантов больше не существовало.

— Жестко, но эффективно, — качнул головой Берия, внимательно осмотрев то, что осталось от фрицев.

Акулина же при виде этой чудовищной картины едва сдерживала рвотные позывы. А вот её мать — Глафира Митрофановна отнеслась ко всему увиденному на удивление спокойно. Она — опытной хирург, да еще и прошедшая лагеря и зоны, куда проще относилась к человеческим останкам, пусть, и пребывающим в таком вот непотребном виде.

— Обследуем деревню, — твёрдо произнёс Берия, снимая с предохранителя свой пистолет. — Нужно убедиться, что здесь больше никого нет…

— Можешь не сомневаться, — прошелестел Вольга Богданович, — супостатов точно нет.

— Тогда осмотримся, — понятливо кивнул нарком, но пистолет не убрал. — Может остался в живых кто-нибудь из наших…

— Я с вами, товарищ нарком! — Акулина, побледневшая, но собравшая волю в кулак, кивнула, подобрала с земли немецкий автомат — магических сил в её резерве уже не было, и встала рядом с Лаврентием Павловичем.

Они двинулись вглубь улицы, внимательно осматривая каждый дом, каждый сарай. Картина повсюду была удручающей: следы внезапного боя, пустые гильзы, забрызганные кровью стены, но ни единой живой души.

Мертвый князь остался рядом с Глафирой Митрофановной, его мутные глаза, теперь лишь слабо тлеющие, были прикованы к беременной невестке. Её ещё не родившийся ребенок — долгожданное продолжение рода князей Перовских, был для него последней нитью, связывающей с миром живых. И он не мог допустить даже мысли, чтобы с ними что-то случилось. Он должен быть стражем и непреодолимой преградой на пути любой возможной угрозы для неё и её нерождённого ребёнка.

Глафира Митрофановна молча наблюдала за удаляющимися фигурами дочери и главного чекиста, а затем уселась на крепкую лавку, стоявшую у забора ближайшей к колодцу избы, положив руку на округлившийся живот. Она чувствовала, что с ребенком всё в порядке, и была за это благодарна.

Пока на дороге никто не появился, Глафира Митрофановна окликнула Вольгу Богдановича:

— Дедуль, ты бы набросил на себя личину живого, чтобы местных своим видом не пугать.

— Ох, и правда, дочка! — Спохватился старик, разительно преобразившись буквально на глазах. Теперь он выглядел моложавым мужчиной, лет пятидесяти, облаченного в долгополый кожаный плащ чёрного цвета. — Так лучше? — поинтересовался он у невестки.

— Прямо вылитый чекист! — помимо воли рассмеялась Глаша. — Очень хорошо получилось — никто лишних вопросов задавать не будет.

Обход деревни подтвердил худшие опасения Лаврентия Павловича. За одним из домов они нашли тело молодого красноармейца, убитого выстрелом в спину. Ещё двое лежали у дома на окраине деревни. Эти бойцы, героически принявшие свой последний бой лицом к врагу, были окруженые целой россыпью стреляных гильз.

— Они пришли со стороны аэродрома, — сквозь зубы процедил Берия, осматривая позицию и оставленные диверсантами следы.

— Лаврентий Павлович, слышите? — закрутила головой девушка. — Вроде бы стук какой-то…

Нарком прислушался. Действительно, откуда-то с самой окраины деревни донёсся приглушённый стук. Лаврентий Павлович резко поднял голову, жестом приказав Акулине замереть. Звук шёл из большого, наглухо закрытого сарая. Подойдя ближе, они услышали приглушённые всхлипы и испуганный гомон запертых в нем людей.

Берия забрал у Акулины автомат и несколькими точными выстрелами сбил тяжёлый замок. Дверь распахнулась, и на них хлынул запах страха и пота. В полумраке сарая на грязной соломе сидели, тесно прижавшись друг к другу, человек двадцать — старики, женщины, дети. Они зажмурились от внезапного света, а некоторые в ужасе вскрикнули, увидев на пороге фигуры с оружием.

— Не стреляйте! — хрипло просипел дряхлый и немощный старик, закрывая собой молодую женщину с ребёнком на руках.

— Свои! — громко и чётко сказал Берия, показывая открытую ладонь. — Мы свои, товарищи! Красная Армия! Немцев больше нет!

Наступила тишина, а потом этот же старик, с седой щетиной и умными, усталыми глазами, робко сделал шаг вперёд.

— Правда, штоль? Поубивали, нешто, ужо всех ерманцев, ребятки? — Его голос дрожал от волнения.

— Всех! — твёрдо произнёс Лаврентий Павлович. — Вы свободны, товарищи! Выходите!

В сарае на секунду вновь воцарилась гробовая тишина, а затем её разорвали крики радости и судорожные рыдания.

Люди, ослепленные светом и не верящие своему счастью, начали медленно, неуверенно выходить из вонючего и холодного полумрака сарая на свежий воздух. Они плакали, обнимались и с опаской косились на Берию и Акулину, все еще не в силах поверить в свое освобождение.

Один из мужчин, коренастый, однорукий, с обветренным лицом, вдруг присмотрелся к Лаврентию Павловичу, и его глаза округлились от изумления. Он вытер дрогнувшей ладонью грязное лицо и неуверенно шагнул вперед.

— Простите, товарищ… Товарищ… Берия? Лаврентий Павлович? — произнес он с благоговейным ужасом в голосе. — Это ж вас узнал… Вот… — Он полез дрожащей рукой в карман замусоленной фуфайки и достал сложенную газету. — Вот, по портрету… узнал… Да мы ж вам всем обязаны, товарищ нарком! Вы же нас…

Нарком внутренне сжался — никто не должен был знать, чем он сейчас занимался. Он резко, почти грубо, оборвал мужчину, хотя в его глазах не было гнева.

— Обознался, товарищ, — твёрдо и громко сказал Берия, чтобы слышали все. Его взгляд на секунду задержался на мужчине. — Я обычный командир Красной Армии. Ну, похож немного на легендарного наркома, — пожал он плечами. — А товарищ Берия сейчас в Москве. Вы меня услышали, товарищ? — понизив голос, добавил он.

Мужчина, поняв всё без слов, растерянно кивнул и отступил назад, бормоча что-то невнятное про «спасибо» и «точно обознался». Однако, он продолжал коситься на малиновые петлицы Лаврентия Павловича с большой золотой звездой — знаком отличия генерального комиссара госбезопасности СССР.

Нарком, незаметно для остальных, приложил указательный палец к губам, а затем подмигнул мужику. Тот судорожно кивнул, а затем его лицо озарила счастливая улыбка: как же его спас лично товарищ Берия!

Лаврентий Павлович тут же привлек внимание всех собравшихся, его голос стал собранным и деловым:

— Товарищи! Как долго вы здесь? Раненые есть?

Старик, первый заговоривший с ними, низко поклонился, едва не касаясь лбом земли.

— Спасибо, родные вы наши… Спасли… Мы, уж, думали, тут нам всем и пиз… кхм… конец… — Его голос снова сорвался на хриплый шепот.

— Вам спасибо, товарищи, что выжили! — без привычной сухости произнёс нарком. — Что тут приключилось?

Лаврентий Павлович слушал с каменным лицом, в то время как старик, которого звали Ефим, сбивчиво и путано, порой замолкая, чтобы сдержать подкатывающие к горлу слезы, рассказывал страшную историю. Как на деревню нагрянули немцы. Не обычные пехотинцы, а какие-то особые, молчаливые, быстрые, в камуфляже.

Фрицы быстро перебили маленький гарнизон красноармейцев, охранявший аэродром, и нескольких лётчиков. Они явно кого-то искали. Затем выгнали всех из домов и согнали в сарай…

— Когда стрельба затихла… мы стучать и кричать начали, — всхлипнула какая-то женщина. — Стучали долго. И кричали. А потом вы пришли…

— Товарищи! — голос Берии прозвучал властно, возвращая всех к реальности. — Сейчас не время для слёз! Нужна ваша помощь! Немцы уничтожены, но, возможно, кто-то из наших бойцов ещё жив, ранен и нуждается в помощи. Осмотрите внимательно всё вокруг! Проверьте, не осталось ли там тех, кому мы еще можем помочь!

Люди, ещё минуту назад бывшие обессиленными пленниками, мгновенно преобразились. Приказ, отданный твёрдым и уверенным тоном, вдохнул в них силы и вернул чувство долга. Мужчины, женщины и даже подростки бросились выполнять поручение, разбегаясь по знакомым дворам и огородам. Они искали своих защитников.

Первым криком о помощи стал голос молодой девушки, склонившейся над окровавленным телом у самого края взлётной полосы:

— Здесь! Живой! Дышит!

Вскоре раздался ещё один возглас, на этот раз от группы мужиков, обыскивавших полуразрушенный склад горючего:

— И тут одного нашли! Тоже дышит, но еле-еле!

Берия, Акулина и Вольга Богданович в своём новом обличье немедленно направились к раненным бойцам. Первым найденным оказался молодой красноармеец из взвода охраны аэродрома. Он был без сознания, его гимнастерка была залита запёкшейся кровью, но слабое дыхание ещё теплилось.

Второй, обнаруженный у полосы, был лётчиком в потёртой кожанке. На его лице застыла маска нечеловеческой боли — пуля раздробила колено, да так, что кости торчали наружу. Он истёк кровью до потери сознания. Оба были на волосок от смерти.

— Отойдите, дайте пройти! — тихо, но властно произнёс Вольга Богданович, подходя к группе людей, обступивших раненного бойца.

Люди расступились, с надеждой глядя на жутковатого человека в чёрном кожаном плаще. Князь медленно провёл ладонью над телом красноармейца, не касаясь его. Воздух вокруг его руки затрепетал и заструился, наполнившись едва уловимым серебристым сиянием.

Сложнейший целительский конструкт, невидимый простому глазу, но ощущаемый как лёгкое покалывание на коже близстоящих людей, проник в организм раненного бойца. Под взглядом изумлённой толпы страшная рваная рана на груди солдата начала стягиваться, будто её зашивала невидимая игла, оставляя после себя лишь свежий розовый шрам.

Примерно тоже самое случилось и с лётчиком, когда им занялся Вольга Богданович. Кости на его раздробленном колене с хрустом вернулись на свои места и начали восстанавливаться, а мышечная ткань и кожа закрывали страшную рану прямо на глазах. Спустя несколько секунд лётчик сделал глубокий, судорожный вдох и закашлялся, выходя из забытья. А после его глаза открылись.

Толпа изумлённо ахнула — всё произошедшее на их глазах было настоящим чудом, а затем разразилась восторженными возгласами. Двое бойцов-красноармейцев, уже практически приговорённые к смерти, были спасены и поставлены на ноги в мгновение ока.

— Да кто ж ты такой, товарищ чародей? — произнёс, почесав затылок, однорукий мужик. — Может, ты мне руку починишь, — он взмахнул культей правой руки, — и я обратно на фронт пойду, эту фашистскую сволочь бить?