Товарищ "Чума"#13

Глава 20

Встречающие не ответили на мой вопрос и молча расступились, образуя подобие живого коридора. И без того звенящая тишина стала абсолютной, даже птицы смолкли и стих ветер. Мой конь, бесшумно ступая по утоптанной земле, беззвучно прошел меж них и въехал во двор монастыря, на территорию, пропитанную столь чуждой мне, но не опасной Благодатью.

Я спешился, движением легким и неестественно плавным для того, в чье тело был заключен. Мои движения были точны и напрочь лишены обычной человеческой суетливости. Я сделал несколько шагов по мощеному камнем двору, приближаясь к группе людей, замерших у меня на пути.

Иван Чумаков, мой верный товарищ (бывший еще и моим дедом), прошедший со мной, вернее, с тем, кто был мной раньше, сквозь настоящий ад, сделал порывистое движение вперед. Его тело, мысли, душа — все в нем среагировало на знакомый облик друга.

Он кинулся ко мне, как кидался десятки раз, чтобы сжать в дружеских объятиях. Он делал это не раз, но сегодня… Его движение оборвалось на полпути, словно он наткнулся на невидимую стеклянную стену. Ваня замер в неуклюжей позе, и вся его стремительность и весь порыв мгновенно испарились.

А ведь он просто взглянул мне в глаза. Взглянул, и опешил, словно его с размаху ударили обухом по темени. Вся его надежда, вся радость узнавания погасли, как потушенная на ветру свеча. Он смотрел в глаза перерожденного Всадника, в мое «новое» преображенное лицо, и видел в них не старого друга, а бескрайнюю, холодную пустоту иного существа.

Лицо Ивана тоже начало медленно меняться. Сперва на нем застыла лишь маска изумления, но через секунду, когда до его сознания начала доходить непреложная и чудовищная, с его точки зрения, истина, изумление сменилось чем-то гораздо более глубоким и страшным.

Его широко распахнутые глаза, в которых всего мгновение назад искрилась надежда, теперь отражали лишь две черные, бездонные дыры моих зрачков. В них читалась попытка осмыслить, признать, принять — и полная, тотальная невозможность этого сделать. Я понял, что он будет бороться со мной до конца, чтобы вернуть того, кем я был раньше. Но это было невозможно.

В этом взгляде, в этой немой пантомиме отчаяния, я увидел не просто страх. Я увидел настоящее горе. Всепоглощающее, всесокрушающее горе от потери. Он смотрел в глаза своего друга и понимал, что друга больше нет. Это было похоже на то, как если бы он опознал тело товарища на поле боя — жизнь, душа, всё, что имело значение — ушло безвозвратно, оставив лишь бренную оболочку.

Для него это была смерть друга, на которого он смотрел. И от этого осознания по лицу Ивана медленно скатилась единственная слеза. Она предательски блеснула на солнце, словно последний символ всего, что было похоронено во мне.

Иван сделал шаг назад. Всего один. Но этот крошечный зазор между нами оказался шире любой пропасти. Его губы дрогнули, пытаясь произнести моё старое имя — Роман. Но этот звук застрял где-то глубоко внутри, раздавленный невыносимой тяжестью понимания. Вместо этого из его горла вырвался лишь сдавленный хрип.

Но он нашел в себе силы сказать. Его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, был на этот раз безжизненным.

— Ты… — выдохнул он одно-единственное слово, повисшее в звенящей тишине. — Что ты с ним сделал?

Я мог бы сказать ему, что я ничего не делал. Это был тоже не мой выбор. Но именно таким путем появляются все Всадники Апокалипсиса. Все, без исключения. И винить кого-то в нашем появлении абсолютно бессмысленно, ведь мы появляемся только тогда, когда мир уже стоит на пороге пропасти. И виноваты в появлении этой пропасти лишь сами люди.

Но я ничего не сказал. Мои слова значили бы для него не больше, чем разговор на непонятном языке. Он бы услышал лишь звуки, лишённые смысла. Я лишь удержал его взгляд, позволив ему заглянуть в «мою бездну» ещё глубже. Позволил ему увидеть всё, что он так отчаянно пытался отрицать. Это была моя единственная форма милосердия к нему — честность. Обратного пути для меня уже не существует!

Иван, наконец, отступил, и взгляд мой, скользнув мимо него, обратился к остальным «встречающим». Трое, стоявших чуть поодаль, были тоже мне прекрасно знакомы по прежней «жизни». Я читал их, как открытые свитки. И, если с митрополитом Алексием и профессором Трефиловым я уже встречался в своей обновленной ипостаси, то с отцом Евлампием будучи Первым Всадником, сталкиваться еще не доводилось.

Отец Евлампий, боевой монах и православный инквизитор, владеющий Божественной Благодатью. С ним я познакомился еще в свою бытность ведьмаком. И ведь он мог меня тогда легко уничтожить, ведь семена Всадника в тот момент еще основательно не проросли в этом сосуде.

Но боевой монах смотрел на ситуацию немного иначе, чем большинство его «коллег по вере». И взгляд его был незашоренным церковными догмами и не делил весь мир только на чёрное и белое. И он не уничтожил проклятого ведьмака, как был должен. Мало того — монах, обласканный самим Создателем посредством Божественной Благодати, стал боевым товарищем ведьмака и его другом.

Лицо батюшки, изуродованное свежим шрамом, едва заметно дрогнуло, когда я взглянул и в его глаза. В этих глазах не было страха, он уже давно разучился бояться — там обитала лишь вселенская скорбь. Он смотрел на меня не как на монстра, а как на живое воплощение самой горькой религиозной притчи — последствие греховной жизни всего человечества.

Обветренные губы монаха беззвучно что-то шептали. Возможно, молитву, а, возможно — что-то иное. Но я чувствовал, как каждое слово священника обжигает мою новую сущность, словно капли раскалённого свинца. Не знаю, как ему это удалось, но еще ни один смертный не смог причинить мне подобного дискомфорта.

И это ни разу не было похоже на Божественную Благодать — она не могла причинить мне вреда. А этот монах — смог. Это было для меня не смертельно, просто отец Евлампий таким способом пытался изгнать Всадника из тела своего друга. Но его усилия были напрасными — разделить нас на сегодняшний день мог разве только Всевышний.

Митрополит Алексий стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. А лицо было настоящей маской невозмутимости. Но я чувствовал, что за этой маской бушевала настоящая буря эмоций. Но он молчал, сжимая посох побелевшими пальцами, и мысленно взывал к Господу, чтобы Тот не оставил их милостию своей.

Профессор Трефилов, гениальный учёный, с которым нас тоже много связывало — побег из фашистского плена, совместная работа в новом ведомстве силовиков-энергетиков, новые открытия, новые горизонты науки и магия, которую Бажен Вячеславович считал тоже, не иначе, как одной из научных дисциплин.

Его реакция была иной — не скорбной, а даже пропитанной жгучей интеллектуальной страстью. Его острый, пытливый взгляд, лишенный всякой набожности, впился в меня с хищным, почти безумным и маниакальным интересом. Там, где другие видели Конец Света, он видел феномен и научную сенсацию.

Его мысли звенели, как натянутая струна: нужно наблюдать, фиксировать, анализировать! Его пальцы неосознанно поглаживали ребро потрепанного блокнота в кармане робы, в который он позже занесёт все свои наблюдения и размышления на мой счёт.

Он не видел в моих глазах пустоты — он видел неисследованную Вселенную, новую главу в Книге Бытия. А в его собственных глазах стоял не ужас, а священный трепет первооткрывателя, стоящего на пороге открытия величайшей тайны человечества. И он готов был принести меня, да и самого себя заодно на алтарь настоящего Знания.

Я позволил им всем заглянуть в себя. Я стал зеркалом, отражающим их страхи, их надежды и стремления. Их молчание было громче любого крика. Они не приблизились, не заговорили. Они просто стояли, каждый в своей пропасти, пролегшей между ними и мной. И я понял, что наши пути разошлись — такого меня они уже не примут.

— Так зачем вы меня призвали? — вновь спросил я, добавив голос немного металла и силы. — Не вижу, чем вы можете отсрочить неизбежное…

— Там… — неожиданно выступив вперёд, произнёс Ваня, указав рукой на храм.

Я повернул голову, последовав за жестом руки Чумакова. Храм стоял неподалеку, величественный и безмолвный, его купола упирались в свинцовое небо. От него исходило слепящее, почти физическое сияние — то была Божественная Благодать, накопленная за столетия непрестанных молитв, источаемая намоленными иконами и святынями.

Это сияние било по моему зрению, не давая разглядеть, что скрыто же за его стенами. Такая простая уловка, но она оказалась весьма эффективной. Не говоря ни слова, я двинулся вперед. Мои шаги, тяжёлые и мерные, отдавались гулким эхом в замкнутом монастырском дворе, отражаясь от высоких кирпичных стен.

Десяток высоких каменных ступеней, стёртых за столетия ногами тысяч паломников, я преодолел за пару шагов. Свечение нарастало, слепя глаза — ими я уже почти не видел. Но я всё-таки переступил порог — ведь Божественная Сила, пропитывающая стены этого древнего храма, не была мне противна. Просто я её весьма остро ощущал.

Воздух внутри был густым, как мёд, и звенел возвышенной тишиной, какой не знает «внешний мир». Божий храм был насыщен запахами воска, ладана и древнего камня, впитавшего само дыхание Веры. Своды храма уходили ввысь, в полумрак, где лики святых с фресок взирали на меня с непередаваемой скорбью.

Я стоял под этими сводами, Первый Всадник, несущий конец всему живому на земле, и чувствовал величайшую иронию мироздания: я — Сила, способная обратить в ничто целые города, бессильна перед тихой и неколебимой Верой. И именно против настоящей Веры вся моя мощь оказалась бессмысленной.

И тут мой взгляд, преодолевая слепящее сияние, выхватил ее. В дальнем приделе, у раки с мощами какого-то святого, стояла женщина. Не молодая, но и не старая. Высокая, красивая, с гордо посаженной головой, но с безмерной усталостью на лице, которую не могли скрыть даже тени от подрагивающих горящих свечей.

Ее руки инстинктивно оберегали заметный округлый живот, где билась новая, еще не знающая мира жизнь. И в этой жизни чувствовалась великая сила, о которой я тоже знал.

Женщина не заметила меня, когда я вошел под своды этого храма. Ее глаза, полные слёз и тревоги, были опущены. Она пришла сюда искать защиты, вымаливать спасение для меня… Вернее для того, кем я когда-то был. Она верила. Она надеялась. Она любила.

И вот ее взгляд поднялся и встретился с моим. Сначала в ее глазах вспыхнула надежда, чистая и яркая, как пламя свечи. Узнавание. Любовь. Ее губы дрогнули, пытаясь сложиться в шепот моего имени. Но через мгновение надежда была раздавлена.

В моих глаза она не разглядела любимого человека. Она увидела Всадника, облаченного в такие милые и знакомые ей черты. Она увидела бездну в моих глазах и отражение иного, чужеродного сознания в моем взгляде. Из ее груди вырвался не крик, а тихий стон, полный такой вселенской скорби, что даже холодные камни храма, казалось, заплакали от горя.

Похоже, что и её вера в чудо столкнулась с чудовищной реальностью. Она стояла, не в силах пошевелиться, парализованная ужасом от понимания, что того, кого она любила, больше нет в этом теле. Мы молча смотрели друг на друга — она, воплощение самой жизни, несущая в себе ее продолжение, и я, воплощение ее конца.

И в этой молчаливой встрече взглядов была вся трагедия мира: любовь, оказавшаяся сильнее смерти, и смерть, на мгновение вспомнившая, что такое любовь. Я отступил на шаг, пока еще не понимая, что со мной происходит, а только чувствуя, что внутри меня, в той глубине, где должно было быть лишь ледяное сознание Первого Всадника, что-то дрогнуло.

Этот тихий стон, этот безмолвный ужас в ее глазах — он пробился сквозь мою броню и достиг того самого места, где под толщей пепла все еще тлели остатки Романа Перовского. Где хранилась память о ее смехе, о тепле ее руки на моей щеке, о тех вечерах, когда мы мечтали о будущем.

'Нет! — пророкотал во мне голос Всадника. — Это слабость! Это тлен! Это та самая человеческая немощь, обреченная на уничтожение!

Но это были уже не просто слова. Это была борьба. Внутренняя битва титанических масштабов, невидимая и беззвучная для внешнего мира. Моя сущность, моя новая природа, восставала против этого всплеска. Она стремилась раздавить его, растворить в себе, как всегда делала с любым проявлением чего-то личного, чего-то живого.

Я чувствовал, как моя воля, та самая, что легко изменяла реальность, обрушивается на эту искру, пытаясь ее затушить. Но слезы женщины жгли меня изнутри. Ее любовь, чистая и сильная, жгла еще сильнее. И этот парадокс — любовь к тому, кого больше нет — стал тем самым клином, что вновь расколол меня надвое.

Воспоминания не приходили потоком. Они вгрызались. Обрывками. Кусочками. Ее улыбка утром. Ее серые, всегда теплые глаза. Как она злилась, когда я засиживался в лаборатории. Как пела тихо, готовя ужин. Как сказала мне о ребенке, и в ее голосе был такой восторженный страх и такая бесконечная нежность.

Каждое воспоминание било в меня острой иглой. Каждый образ — раскаленным железом. Они прожигали насквозь холодную оболочку Всадника, причиняя уже «мне-ему» невыносимую, чудовищную боль. Боль едва не потерянной любви. Боль даже осознания того, что я мог потерять

'Перестань. Одумайся. Ты можешь повелевать самой Вечностью! — долбил голос в моей голове, но он с каждым мгновением звучал глуше, прерывистее.

Зачем мне вечность, если рядом со мной не будет её? Я смотрел на ее живот. На жизнь, которая росла внутри моей женщины. И понимал, что именно она и была единственным смыслом, который я когда-либо искал в своей жизни и нашел.

Всадник отступал. Его бесконечная мощь таяла перед конечным, хрупким, самым мощным чудом — чудом любви. И тогда я сделал шаг вперёд. Не тяжелый и мерный, каким входил сюда, будучи совершенно другим существом, а легкий, скользящий и свободный. Своды храма неожиданно перестали давить, а сияние Благодати померкло, оставив лишь пламя обычных свечей.

— Глаша… — прошептал я её имя.

И голос, прозвучавший из моих уст, был настолько тихим, хриплым и надломленным, что я сам его не узнал. Но я точно знал, что в этот самый миг Руслан Перовский, товарищ Чума, любящий муж, друг и человек, который звучит гордо, наконец вернулся из небытия. Надолго ли, навсегда ли — я не знал. Но против настоящей Любви не выстояла даже вся мощь Первого Всадника.

Она замерла, еще не веря. Ее широко раскрытые глаза изучали мое лицо, выискивая в нем хоть крупицу обмана, хоть намек на ту чудовищную личину, что была здесь мгновением раньше. Ее рука, все еще инстинктивно лежавшая на животе, медленно, будто против воли, дрожа, поднялась и потянулась ко мне. С вопросом и робкой надеждой.

И я сделал еще один шаг. Всего один. Раздававшийся гулко под сводами храма. Но на этот раз это был шаг человека. Я опустился перед ней на колени и склонил голову. Мое движение было неуклюжим, медленным, будто я заново учился управлять своим телом. Я наклонился к ее животу, к той жизни, что билась под сердцем моей Глаши. И коснулся его лбом.

И моя грешная душа взорвалась чувствами, которые я не испытывал с момента слияния с Всадником. Они затопили меня полностью, смывая последние остатки нечеловеческой сущности, всё ещё продолжающей цепляться за меня. Они обожгли меня живительным огнем, возвращая всё, что было утеряно. Это было больно, мучительно и прекрасно.

И тогда ее пальцы коснулись моих волос. Сначала осторожно, почти невесомо, будто боясь спугнуть.

— Рома… — Её голос сорвался на шепот, хриплый от слез. — Это… действительно ты?

Я не смог ответить. Я лишь поднял на нее лицо. И она увидела в моих глазах всё. Весь пройденный ужас. Всю борьбу. И всю ту любовь, что оказалась сильнее даже Высших Сил.

Она медленно опустилась рядом со мной на колени, не отпуская моей головы, прижимая мое лицо к своему плечу. Ее тело сотрясали беззвучные рыдания, а ее слезы текли по моей шее, обжигая кожу. Мы долго сидели так, обнимая друг друга среди свечей и ликов святых, двое любящих сердец, нашедших друг друга даже на краю Апокалипсиса. И впервые за долгое время я опять чувствовал стремительный, горячий и прекрасный бег времени. Нашего с ней времени, которое теперь у нас не сможет никто отнять.