Товарищ "Чума"#13

Глава 23

Сталин глубокомысленно выпустил клуб дыма из трубки, обдумывая сказанное мною.

— А ми можэм на нэго рассчитывать в нашем противостоянии с Войной и Голодом? — спросил он наконец.

— Смерть… — теперь уже задумался я. — Он всегда был особым случаем, — начал я, тщательно подбирая слова. — Он не стремится к разрушениям и страданиям, как Голод или Война. Он — наоборот, стремится их облегчить, даруя вечный покой. Смерть — конечная точка существования живых биологических организмов, необходимый порядок.

Я бросил взгляд на Иосифа Виссарионовича, и на своих верных соратников — все слушали меня внимательнейшим образом, стараясь ничего не упустить. Ведь откровения того, кто сам побывал в шкуре Всадника — дорогого стоят. Такой исповеди не услышь нигде и никогда.

— Но сейчас баланс нарушен, — продолжил я. — Бесконечные и неконтролируемые смерти, порождаемые Войной и Голодом, — это совсем не то, к чему стремится Смерть. Это извращение самой его сути. Он предупредил нас потому, что этот раскол угрожает существованию всего сущего, включая его самого. Если Война и Голод поглотят мир, Смерти просто не останется работы. Всё превратится в бессмысленную, вечную агонию.

Сталин глубоко затянулся, а затем медленно выпустил дым к потолку, который расплылся там сизым облаком.

— Значит, у нас есть нэобычный союзник. Или, по крайнэй мерэ, ситуативный попутчик, — уточнил он. — Это можно как-то использовать.

— Можно, — согласился я. — Я глубоко сомневаюсь, что он будет сражаться за нас. Но он может… «уравновесить чаши», не более того. Главная битва ляжет на наши плечи.

Профессор Трефилов поднял подрагивающую руку.

— Иосиф Виссарионович, товарищи, если позволите…

Сталин молча кивнул:

— Говоритэ, Бажэн Вячеславович.

— Для начала нам нужно противопоставить их энергии нечто равное по силе, но обратное по сути. Не отчаяние, а надежда. Не страх, а ярость. Не покорность, — Трефилов посмотрел на меня поверх пенсне, — а жертвенность. Силу духа, товарищи. Неосязаемую, но реальную. Это ослабит их в момент наивысшей активности и даст нам шанс нанести ответный удар. Но для этого нужен «фокус», некий… «символ», который и соберет эту энергию.

Все взгляды снова обратились ко мне.

— Нужен тот, — тихо сказал я, — кто сможет принять эту энергию и направить её. Как громоотвод.

— И выдержать это, — добавил Сталин, и в его глазах мелькнуло непростое понимание. Он снова видел наперед. — Это должен быть кто-то один. Самый сильный… Самый стойкий…

Он посмотрел на меня, и в его взгляде уже не было приказа. Было тяжелое, выстраданное решение главнокомандующего, отправляющего своего солдата на верную гибель.

— Товарищ Чума… Сможешь ли ты выдержать это наше оружие, если оно будет создано? Сможешь ли… ты… стать этим щитом?

— Так точно, товарищ Сталин! Я готов! Только это оружие еще придётся разработать и создать. А у нас, боюсь, на это банально может не хватить времени.

Мой ответ повис в воздухе, тяжелый и безвозвратный, как надгробная плита. В нем не было бравады, лишь холодная констатация фактов.

— Однако у меня есть иное предложение, Иосиф Виссарионович, — голос мой прозвучал твёрдо. — Пока профессор Трефилов работает над нашим «щитом», мы можем нанести упреждающий удар. Голод и Война не могут действовать самостоятельно. Их сила здесь, в нашем мире, зависит от «проводников» — тех, кто сознательно отворяет им дверь, не понимая, что и сам находится под ударом.

Я сделал паузу, давая словам улечься.

— В берлинских оккультных кругах рейха всего лишь два ключевых игрока: Вилигут и Левин. Если они и будут действовать, то только через этих деятелей. Без них связь станет неустойчивой, сила Всадников ослабнет, и у нас появится драгоценное время.

Сталин пристально смотрел на меня, его пальцы неподвижно замерли на трубке.

— Ты предлагаешь устранить их? — медленно проговорил он, и в его глазах зажегся холодный, расчётливый огонь.

— Именно так, товарищ Сталин. Лишите рейх его колдунов — и вы лишите Войну и Голод их главных жрецов. Мы подорвём их операционную базу. Это не победа, но это переведёт дуэт в пассивную фазу, что даст нам необходимую передышку.

— И каким образом ты собираешься это сделать? — спросил Иосиф Виссарионович, и в его тоне сквозило не сомнение, а потребность оценить все риски операции.

— Забросьте меня в Берлин. Прямо в логово зверя. Я смогу найти их, пока они этого не ждут. И я смогу… решить этот вопрос. Раз и навсегда.

В кабинете повисла гробовая тишина. Профессор Трефилов побледнел, а Ваня смотрел на меня с ужасом и восхищением. С его точки зрения это был безумный план. Самоубийственная миссия. Но в глазах Сталина я видел иное — стратега, видящего не безумие, но потенциал. Ход, который никто не ожидает. Он медленно кивнул, дым от его трубки снова пополз к потолку.

— Рискованно, товарищ Чума… Очэнь рискованно. Но… нэ лишено логики, — произнёс он наконец. — И очэнь по-совэтски. Бить врага надо на его территории. Проработай детали с товарищем Берией. Очэнь тщательно проработай! Одна ошибка, товарищ Чума, и это будет твоя последняя… ошибка.

— Так точно, товарищ Сталин. Ошибок не будет, — ответил я, и древняя сущность внутри меня, холодная и безжалостная, впервые за вечер одобрительно шевелилась.

Предстояла охота на тех, кто так или иначе нарушил его планы и попытался выйти из-под контроля. Такого Первый Всадник не прощал никому. И, даже находясь практически в положении пленника в моей голове (хотя, если честно признаться, я уже не мог четко отделить, где кончается моё «я» и начинается его «я»), он был готов договариваться и иди на компромиссы. И я это четко уловил.

В этом стремлении мы могли стать союзниками. Временными, шаткими, но союзниками. И его желание поквитаться с теми, кто посмел пойти ему наперекор, совпадало с моим желанием спасти свой народ. Это был бы странный, чудовищный симбиоз, но он бы сработал. Я должен был этого добиться. И я это сделаю!

Сталин внимательно наблюдал за мной, и я видел, как его взгляд скользит по моему лицу, будто пытаясь прочесть, что было скрыто под маской моей невозмутимости. Он словно чувствовал произошедшую во мне перемену, произошедшую в этот момент.

— Хорошо, — наконец произнёс вождь, нарушая тишину. — Товарищ Берия получит всэ нэобходимые указания. У вас есть трое суток на прэдварительную подготовку опэрации. Докладывать лично мне. Ежедневно. Опэрация будэт носить кодовое наимэнование… — Иосиф Виссарионович на мгновение задумался. — «Погост», — наконец выдал он, лукаво усмехнувшись в усы. — Давайте, товарищи, ужэ закопаем, наконэц, всэх наших врагов!

— Так точно, товарищ Сталин! Обязательно закопаем! — ответил я.

— Тогда, нэ буду вас большэ задэрживать, товарищи. Дэл у нас много.

Выходя из кабинета, я ощущал между лопаток тяжелый взгляд Вождя. Он сделал свою ставку на операцию, которая граничила с безумием. И на человека, в котором смешалось такое, что сам чёрт ногу сломит: и силы древних божеств, и сознание Первого Всадника.

Мы двинулись всей командой по длинному коридору, и с каждым шагом меня одолевали сомнения. Справлюсь ли я? Берлин… Третий рейх… Это была не просто вражеская столица. Это был новый центр силы, средоточие Тьмы, довлеющее над нашим миром и притягивающее всех, кто жаждал им обладать, либо разрушить.

И там, в самом его сердце, грёбаные колдуны Вилигут и Левин дергали за ниточки, сами не понимая, каких монстров они привлекли. Но скоро, очень скоро мы встретимся. И они узнают, каково это — превратиться из хищников в жертву. И их смерть уже шла за ними по пятам. Моими размеренными шагами.

Отойдя подальше от кабинета вождя, профессор Трефилов, наконец, выдохнул и повернулся ко мне.

— Роман, вы сошли с ума! Берлин… Это же чистое самоубийство! Если у тебя ничего не выйдет и тебя возьмут… — Он с ужасом посмотрел мне в глаза. — Ты же понимаешь, что они с тобой сделают?

— Я прекрасно понимаю, на что иду, Бажен Вячеславович. — Но иного выхода, как нам сдержать фрицев, заручившихся поддержкой Всадников, у меня нет.

Трефилов лишь бессильно махнул рукой.

— Рома, возьми меня с собой, — неожиданно произнёс Ваня, — я тебя подстрахую. Я ведь теперь необычный простак — вломим фрицам так, что мало не покажется

Я положил руку на его плечо:

— Спасибо, друг! Я буду обязательно иметь это ввиду, — максимально уклончиво ответил я, поскольку соблазн взять Чумакова помощником у меня был.

Попутно мы решили заглянуть в «резиденцию», выделенную Патриархии в Кремле. В коридорах было немноголюдно, но везде царила какая-то особая суета, словно перед решающим сражением. Дверь в кабинет, куда меня привел Ваня, была приоткрыта. Из-за нее доносился тихий, но властный голос Владыки Сергия:

— … а потому освящение необходимо начать с самых крупных заводов и фабрик. Голод находит лазейку именно там, где усталость и лишения ощущаются сильнее всего. Он сеет слабость среди рабочих, подрывает тыл вернее любой диверсии! А Ленинград — он там сейчас чувствует себя полновластным хозяином.

Мы вошли. Владыко и отец Евлампий стояли над картой Москвы, усеянной цветными флажками. Увидев нас, патриарх прервался и оглядел меня мудрыми пронзительными глазами.

— Роман, — тихо произнес Владыка, и в его голосе было нечто такое, что заставило даже Трефилова замереть на пороге. — Подойди, сын мой.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Глаза Патриарха, глубокие и всевидящие, изучали меня без осуждения, но с безмерной скорбью. Он видел все. Не только то, кем я был — оружием, Всадником Апокалипсиса, сокрушающим миры. Но и то, кем я стал — одарённым, вернувшим свою человечность и сохранившим свою бессмертную душу.

— Я смотрю на тебя и вижу бурю в твоей душе, — продолжил патриарх Сергий. — Вижу разрушения, что ты несёшь в себе, и свет, что не даст этому случиться. Мне сказали, что ты сумел обуздать Всадника… Но теперь я вижу это сам. Ты совершил небывалое и немыслимое — вернул себе то, что казалось навсегда утраченным.

Он не спрашивал, как это произошло. Он просто констатировал факт, словно читал в моей душе, как в раскрытой книге.

— Да, Ваше Святейшество, — голос мой звучал хрипло. — Я вернулся.

— Ты выбрал свой путь, — старец тихо улыбнулся. — И сделал свой выбор, что порой тяжелее любой битвы. Война с врагом внешним — ничто перед войной с врагом внутри себя. Ты вступил на эту стезю. И ты не сломался.

Он сделал шаг ко мне, его старческие, исчерченные прожилками руки поднялись. В одной он сжимал небольшой складень, в другой — крест.

— Наклонись, чадо.

Я повиновался, опустив голову. Воздух вокруг застыл, и все в кабинете замерли, затаив дыхание. Прохладная, сухая рука Патриарха легла мне на темя, а затем он осенил меня крестным знамением.

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Благословение Господне на тебя, воин. На труды твои и на путь твой, сколь тернистым бы он ни был. Да укрепит тебя Господь в борьбе не только с порождениями ада, но и с тем адом, что ты носишь в собственной душе. Да не угаснет в тебе искра человеческая. И да вернешься ты к нам не только с победой, но и с миром в сердце своем. Аминь.

От его пальцев, от прикосновения креста ко лбу разлилось странное ощущение — не тепло, не холод, а некое всепроникающее спокойствие. На миг смолк голодный вой Всадника в моем сознании. На миг отступили тени прошлого. Я был просто человеком, с израненной душой.

Я выпрямился, встретившись с его взглядом. В его глазах стояло понимание и та бесконечная, всепрощающая любовь, на которую способны лишь такие, как он.

— Спасибо, Владыко! — сказал я, и слова показались до смешного недостаточными для того, что я почувствовал.

— Не благодари. — Он положил руку мне на плечо. — Иди. И помни — каким бы монстром ты ни становился ради других, внутри ты всегда должен оставаться тем, кто стоит сейчас передо мной. Тем, кто способен принять благословение. Тем, кому оно нужно. А теперь — иди…

Отец Евлампий молча протянул мне маленькую иконку Николая Чудотворца. Я взял ее, сжал в ладони. Он был прав. Это было нужно. Оказалось, что нужно до боли. Хоть я и не сказал бы, что стал истинно верующим. Да, существовали демоны, существовал Ад, с тем самым Люцифером.

Возможно, что существовали и ангелы с Небесами, но с ними мне встречаться не довелось, если не считать встречи с поддельным архангелом, в которого превратился Раав. Однако, ничего сверхъестественного я в этом не усматривал. Да и сам я уже успел побывать и попаданцем-путешественником во времени, и ведьмаком, и языческим божеством, и Всадником Апокалипсиса.

Так что удивить меня чем-нибудь из ряда вон выходящим, вряд ли получится. Но благословение патриарха действительно придало мне сил. Я сунул иконку в нагрудный карман, поближе к сердцу. Не от внезапно нахлынувшей веры, а как напоминание. Как якорь, который должен будет удерживать меня на плаву в те моменты, когда мой сосед по голове будет пытаться снова меня поглотить.

Патриарх Сергий взглянул на отца Евлампия, и тот почти незаметно кивнул. Разговор был окончен. Мне было ясно дано понять — меня приняли. Не как необходимое зло, не как оружие, которое можно направить на врага, а как человека. Со всей его болью, ошибками и сложным тернистым путем, которым мне приходилось идти.

Мы молча вышли из кабинета Патриарха. Отец Евлампий шел рядом, не произнося ни слова. Он не пытался расспрашивать или давать советы, но я не мог не спросить:

— Отец Евлампий… Он действительно верит, что я могу это контролировать? Что я… что его благословение что-то изменит?

Священник обернулся. Его умные, внимательные глаза смотрели на меня без притворства.

— Он верит не в то, что ты можешь контролировать, а в то, что ты должен это контролировать. И это огромная разница, сын мой. Он благословил не твою силу. Он благословил твою борьбу. Твою решимость оставаться человеком вопреки всему.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как старые раны на душе заныли с новой силой. Священник был прав: раньше я был инструментом, смертельным оружием. И терять мне было нечего. Теперь же я вернул свою человечность и свою душу.

Я кивнул, сжимая иконку в кармане так, что края её впечатались в ладонь. Отец Евлампий был прав. Теперь я боялся. Боялся потерять то, что с таким трудом обрёл. Боялся того зова пустоты, что до сих пор звучал на задворках сознания, того голоса, что шептал о простых решениях и всесокрушающей силе.

Священник проводил меня до выхода. На прощание отец Евлампий положил руку мне на плечо, повторив жест Патриарха.

— Возвращайся с миром, воин. С победой. Живым.

Я, Ваня и профессор Трефилов вышли на улицу. Город жил привычной военной жизнью, люди спешили по своим делам, верили в нашу скорую победу, полностью отдавая себя для её достижения. Я смотрел на них и чувствовал острое, почти физическое желание быть одним из них. Простым обычным смертным простаком, а не тем, кто несёт в себе древнее проклятие и силу, способную смешать мир в кровавую кашу.

«Наконец-то этот бред закончился, — неожиданно раздалось в сознании, когда я выбрался на улицу. Я невольно вздрогнул. Впервые голос Всадника звучал так отчётливо. Раньше это было похоже лишь на поток каких-то чувств и смутных желаний. А сейчас он обращался именно ко мне. — Все эти иконки, молитвы… Они действительно верят, что какой-то кусок дерева и несколько слов помогут тебе удержать меня?»

Я стиснул зубы, стараясь не выдать внутренней борьбы Ване и профессору, идущих рядом.

«Ладно, не корчи из себя страдальца. Я не собираюсь сейчас с тобой бороться. Наоборот, я предлагаю… перемирие. И в дальнейшем, если мы с тобой выживем, я постараюсь сменить сосуд…»

«Как-то верится с трудом».

«Послушай, брат, — его тон стал почти заговорщическим, — не против, если я буду тебя так называть — мы же были единым целым?»

«Легко, братишка», — мысленно рассмеялся я.

«Ты получил, что хотел. Свою человечность. Свою драгоценную душу. Ты первый, кому удалось её отстоять. Что ж, поздравляю. Но теперь у тебя опять есть что терять. И это делает тебя уязвимым».

В горле комом встала горечь. Он был прав. Ужасающе прав — мне было, что терять.

«А у меня, — продолжил он, и в его бесстрастном голосе я услышал тщательно скрываемые нотки ненависти, — есть кое-какие неоконченные дела — Война и Голод. Они думают, что могут безнаказанно отправить меня в небытие? Что могут отнять у меня мою силу!»

Образы отринувших его Всадников вспыхнули в моем сознании: двое других, таких же, как он, древних и беспощадных сущностей. Я чувствовал его ярость, кипящую, как лава.

«Я хочу возмездия. И я готов идти с тобой на уступки. Заключим сделку, брат. Ты даешь мне наказать их. Отдать им сполна за предательство. А я… я помогу тебе в твоей битве. Мы будем действовать вместе, а не друг против друга. Ты станешь сильнее. Много сильнее. Что скажешь, брат?»

Я сбавил шаг, чуть приотстав от своих спутников. Предложение было более чем заманчивым. И более чем опасным. Это как договор с дьяволом, только с дьяволом, живущим у тебя в голове.

«Я подумаю», — мысленно бросил я ему, хотя был уверен, что соглашусь. Но не стоило так явно показывать это «пассажиру» в моей голове.

В ответ он только тихо засмеялся, и этот звук болезненно отдался у меня в висках.

«Я подожду. Ты передумаешь. Когда поймешь, что одного человеческого упрямства и серебряного образка тебе не хватит для победы».