Товарищ "Чума"#13

Глава 4

Белый конь мерно перебирал копытами, пронося меня мимо руин былых империй и еще не возникших, которые могут и не возникнуть вовсе, если мы доведём до конца то, ради чего и появились в этом мире предвестники грядущего Апокалипсиса. Меня же всё это время терзали два неразрешимых вопроса: что делать и куда теперь мне держать путь?

Долг Всадника звал меня создавать новые очаги болезней и страданий, чтобы как можно глубже обнажить темную человеческую суть. А в таких условиях она обязательно проявит себя во всей своей неприглядной красе, и принять нужное решение о том, что Армагеддон необходим, будет куда легче.

Но ни я, ни Всадник… этакое совместное «я-мы», поскольку никакого разделения между нами уже не существовало, не стремились к бездумному уничтожению такого поистине прекрасного мира и его обитателей.

В этом тоже заключалось предназначение Первого Всадника, которое понимал и разделял, пожалуй, лишь Великий уравнитель — Смерть. И думается мне, что возрождение глашатаев конца света в телах смертных было задумано не просто так, а именно с этой целью — спасения мира, уже стоящего на краю пропасти.

Если бы Войне каким-то способом удалось удержать главенство в нашей неразлучной четвёрке (грёбаные мушкетёры, твою медь!), то решение о разрушении мира уже было бы давно принято. И Раздор ни в коей мере не терзался бы угрызениями совести.

А вот я… мы… на этот счёт еще не были так уверены, поэтому и пытались оттянуть неизбежный, казалось бы, конец на неопределенное время. Чтобы еще раз как следует взвесить — достоин ли этот мир шанса на будущее, или всё-таки уровень греха переполнил все пределы, и его пора превратить в прах?

После того, как я решил (временно) проблему с Войной, та часть меня, являющаяся Всадником, немного успокоилась. А вот моя, человеческая, наоборот, вышла на первый план. И это было самой странной частью этого слияния. Я не потерялся. Моя воля, моя ярость, моя тоска — ничто не стерлось, хоть и обрело какую-то новую форму. Только вот какую, я сам еще до конца не понимал.

Первый Всадник не подавил меня, но он стал основой, фундаментом, на котором моя человечность пыталась что-то выстроить. И теперь на первый план выходила ноющая боль за тех, кого я оставил без моей поддержки: Ваню Чумакова, Бажена Вячеславовича, летнаба Петрова.

Ведь мои товарищи могли легко погибнуть под воздействием Благодати, полученной при помощи ЦПК. Ну, разве что Петр Петрович мог уцелеть — ведьмовским талантом он не обладал. А вот остальные…

Та часть, которая была Всадником, «напомнила», что меня, как вестника грядущего конца света, не должна тревожить судьба отдельных смертных. Всадник должны быть выше этих незначительных мелочей. Но, здесь лукавил и сам Всадник, я помнил, как спас в чумном городе маленькую девочку, ставшую впоследствии ведьмой Глорией.

Я-мы ведь можем остаться здесь, на этой «дороге», где само время сходит с ума, и можем лишь временами выезжать в реальный мир для решения самых насущных вопросов. И для Всадников это нормально. Но, как по мне, такое поведение было похоже на самое обыкновенное бегство и малодушие.

И это было в корне неверно. Бегство — не для меня, да и сам Чума считал точно так же. Вернее, это я же и считал… И сейчас я намеревался узнать, что произошло с моими друзьями, с моей командой… Да и с товарищем Сталиным повстречаться лишним не будет, даже в таком вот обличье — глашатая подступающего Апокалипсиса. Который, так же, как и я, ехал на ослепительно-белом жеребце.

Белый конь замедлил шаг, словно чувствуя мои колебания. Дорога, петляющая сквозь временные разломы, сузилась до тонкой нити, и по обе стороны открылись пропасти, где мерцали обрывки возможных будущих эпох: города, превращённые в пепел атомной бомбардировкой, пустыни, «заросшие» ржавыми железобетонными руинами, безлюдные небоскрёбы-человейники, пронзающие темные небеса… Миры, которых ещё нет, но которые уже задыхаются от предчувствия неизбежных катастроф.

Мне нужно было решить: свернуть в одну из этих «временных трещин» или продолжить путь по «основной тропе» с обычным течением времени?

«Колеблешься? — Я словно бы услышал голос Всадника, который превратился в мой внутренний голос, окрашенный моей же иронией и горечью. — Ты всё ещё думаешь, что можешь что-то изменить?»

— А разве нет? — проворчал я вслух.

«Ты не спаситель, Чума. Ты — предвестник!»

— Но я и не палач! — вновь ответил я вслух Всаднику, ставшего чем-то наподобие моего второго «я», моего «суперэго».

Даже конь фыркнул, как будто смеясь.

Ветер донёс до меня обрывки голосов — знакомых, но далёких, будто доносящихся из-за толстого стекла. Ваня Чумаков, Бажен Вячеславович, Фролов, товарищи Сталин с Берией… Они тоже были «здесь», в одном из этих временных пластов, мимо которых я неторопливо ехал. Свернуть? Или продолжить дело Всадника Чумы и только?

Мой конь, чувствуя напряжение, вздыбился, и из его ноздрей вновь вырвались клубы морозного тумана. Нет! Я не позволю этому желанию поглотить всё. Я должен закончить то, что начал еще человеком! Часть бывшая Всадником глухо заворчала, но я сумел убедить её-себя, что именно это — правильно! Я повернул коня в сторону выхода в «настоящее время». Навстречу тому, что осталось от моей прошлой жизни.

Белый жеребец ступил на брусчатку Москвы ноября 1942-го года, и резкий холодный ветер, пахнущий гарью и ледяной сыростью, ударил мне в лицо. Воздух был густым от дыма заводских труб, работавших без остановки, и тревоги: город второй год жил в тени войны, словно затаив дыхание.

По сторонам улиц под фасадами зданий громоздились мешки с песком, чернели оконные провалы разрушенных зданий, наспех заделанные фанерой и досками. Уцелевшие оконные стекла были заклеены крест-накрест бумажными лентами, да еще и занавешены темной тканью в режиме светомаскировки. Повсюду витал едкий запах дыма, раздражающий обоняние.

Блокпосты с уставшими и озябшими часовыми, баррикады из противотанковых ежей, сгорбленные фигуры людей в потертых ватниках, спешащих по своим суровым делам — передо мной раскинулся город, опаленный войной, но не сломленный. Из репродукторов, висящих на столбах, доносился негромкий, ровный голос диктора, сливавшийся с белым шумом военного города.

Война уже стала для этого мира чем-то привычным, почти обыденным. А вот мое появление — нет. Хотя, я возник на московских улицах максимально тихо и без всяких спецэффектов, типа грома и молний. Просто появился на одной из центральных улиц, ведущих к Красной площади.

Но люди замирали и оборачивались, выпучивая глаза. Странный всадник на огромном безупречно-белом коне в центре военной столицы — это зрелище, не укладывалось в рамки их реальности, выжженной горем и лишениями.

Возрастной солдат с винтовкой за спиной, замерший у входа в бомбоубежище, разжал пальцы, и папироска, которую он курил, упала в мокрый, утоптанный снег с лёгким шипением. Женщина в вылинявшем платке, тащившая за руку ребёнка, резко дёрнула его к себе, будто перед ней пронёсся призрак, явившийся из иного мира.

Представляю, что бы было, если бы мы промчались по московским улицам вчетвером. Никто не решался подойти ближе — ужас, идущий по пятам за каждым вестником — это нормально. Ветер развевал мой плащ, а из-под копыт коня, ступавших по обледеневшей брусчатке почти бесшумно, струился сизый морозный туман, действительно превращая меня в подобие какого-то призрака, не оставляющего позади ничего, кроме неизбежного страха и тонкой изморози на заклеенных окнах.

Первый наряд заметил меня у здания Большого театра. Двое милиционеров в синих шинелях оторвались от проверки документов у группы рабочих и шагнули навстречу.

— Гражданин! Стойте! — Старший из наряда с двумя треугольниками на петлицах, плотный, с жёстким взглядом, поднял руку.

Мой конь даже не замедлил шаг.

— Я сказал, стой! — Милиционер рванулся вперёд, но внезапно споткнулся — его ноги провалились в асфальт, как в густую смолу.

Он вскрикнул, пытаясь выдернуть сапоги, но тщетно. Его напарник бросился помогать, но земля под ним вдруг ожила — треснула, и из разлома выползли чёрные, извивающиеся тени. Они обвили его ноги, удерживая на месте. А я проехал мимо, даже не оглядываясь.

Следующая попытка остановить Всадника случилась у Исторического музея группой чекистов. Один из НКВДешников, хрипло скомандовав «стой!», поднял пистолет и выстрелил. Пуля должна была прошить меня навылет — но вместо этого застыла в воздухе в буквально в сантиметре от моего лица, затем дрогнула и упала на камни мостовой.

— Не мешайте Всаднику! — глухо произнёс Чума, и стрелявший вдруг ощутил, как его собственное сердце на мгновение замерло от ужаса, как будто попало в тиски, да и у остальных сотрудников тоже. После такого из этой группы уже никто не решался ко мне подойти.

Копыта моего скакуна гулко и одиноко отдавались в неестественной тишине Красной площади, раскатываясь эхом по замаскированному сердцу столицы. Передо мной представал совсем иной Кремль, не тот парадный и сияющий символ страны Советов, что можно было увидеть на открытках. Это была суровая крепость, переодетая в маскировочную форму и готовая к смертельной схватке.

Зубцы знаменитых стен, эти узнаваемые во всем мире «ласточкины хвосты», были частично скрыты за наспех сколоченными деревянными конструкциями и натянутым поверх них брезентом, искажавшими его уникальный силуэт. Вся территория Кремля и прилегающее пространство были задрапированы под призрачное подобие обычной городской застройки — на брусчатку были нанесены краской линии фальшивых улиц и стояли бутафорские многоэтажные дома, нарисованные на гигантских полотнищах. Даже рубиновые звезды на башнях, эти гордые символы советской власти, были укутаны плотной мешковиной, чтобы их свет не служил маяком для вражеских бомбардировщиков.

Но Кремль не просто прятался — он всегда был готов дать сдачи. На стенах и башнях, в проемах между маскировочными щитами, зияли жерла зенитных орудий. Рядом, укрывшись от пронизывающего ветра, замерли расчеты у пулеметных гнезд. Их напряженные взгляды были устремлены в осеннее небо, готовые в любую секунду встретить огнем стальных гостей. От их дыхания поднимался в морозный воздух пар, смешиваясь с запахом машинного масла и холодного металла.

Мавзолей Ленина, эта гранитная твердыня у стен Кремля, словно испарился. На его месте возвышался неуклюжий, грубо сколоченный двухэтажный дом с нарисованными окнами и фальшивой крышей. Та же участь постигла и величественное здание ГУМа — его длинные остекленные галереи исчезли за громадными маскировочными сетями и полотнищами, имитирующими ряды обычных жилых домов.

Мой конь фыркнул, и струйка пара, вырвавшаяся из его ноздрей, уплыла в сторону замаскированного Мавзолея. Люди в шинелях, зенитчики и пешие патрули, замирали на своих постах, провожая меня онемевшими от непонимания взглядами, отказывались верить в то, что они видят. Их мир и без того уже сошел с ума, и мое появление стало последней каплей, переполнившей чашу их реальности.

Третья попытка меня остановить была самой масштабной. Полуторка с установленным на кузове крупнокалиберным пулеметом и группа бойцов с винтовками, занявших позиции за мешками с песком, и несколько сотрудников НКВД, решили тормознуть меня у самой кремлёвской стены.

— Насрать, кто это — человек, мертвяк или, вообще, черт из ада! Остановить любой ценой! — услышал я чей-то сдавленный приказ.

Пулеметная очередь прострочила воздух, но пули, долетев до меня, вели себя так же, как и та, первая — они замирали буквально в каких-то сантиметрах от моего тела, и падали к копытам моего коня. Зенитные расчеты на стенах, взяв на мушку мою фигуру, тоже решили попотчевать меня свинцом. Но и их попытки принести мне какой-либо вред, закончились ничем.

Один из командиров пулемётного заслона, человек с решительным лицом, приказал бросить гранату. Солдат метнул лимонку, она описал дугу, но, не долетев до меня, также застыла в полете, а после мягко опустилась на снег, так и не взорвавшись.

Когда белый конь подошёл к Спасской башне, часовые уже знали — стрелять бесполезно. Они стояли, стиснув оружие, но бормотали что-то под нос, похоже, что молитву. Но на меня молитвы не действовали — бывшая ведьмовская сущность, точно так же, как и дар Матери Змеихи больше не работали — Всадники были одной из Высших Сил, не нуждающихся в подобных костылях. Их миссия была выше человеческого понимания, а их воля — закон для реальности.

Белый конь без малейшего усилия шагнул вперед. Массивные, окованные сталью ворота Спасской башни, которые должны были стать непреодолимой преградой для любого смертного, не смогли ему помешать. Они не распахнулись и не сломались — мы прошли насквозь, оставив за спиной онемевших часовых, всматривавшихся в неповреждённое полотно ворот.

Внутри кремлёвских стен из-под брезентовых тентов, имитировавших крыши несуществующих домов, тускло поблескивали стволы зенитных орудий. Никто уже не пытался остановить меня здесь — все видели, как я беспрепятственно прошёл сквозь ворота. А как бороться с Высшими Силами, они не знали.

Копыта моего коня ступили на Соборную площадь, где, стоя на ступенях лестницы одного из храмов, замерла одинокая фигура. Это был пожилой священник в поношенной рясе, седую бороду которого трепал ледяной ветер. В его дрожащих руках была большая старая икона в закопчённом окладе, изображающая Спасителя.

Он стоял как скала, его глаза, полные нечеловеческой решимости и смертельного ужаса, были прикованы ко мне. Видимо, это была последняя, отчаянная попытка меня остановить — обратиться к силе, которую большевики годами пытались искоренить.

Белый Конь не сбавил шага, его копыта мерно стучали по брусчатке, и этот звук эхом отзывался в гробовой тишине. Священник, видя, что я не останавливаюсь, поднял икону высоко над головой и начал читать. Его голос, сначала тихий и прерывистый, набрал силу, зазвучал чисто и громко, разрезая морозный воздух словами древней молитвы.

От древнего образа стало исходить сияние. Тёплый живой золотистый свет, не слепящий, а ласковый, но при этом невероятно мощный. Это была сама Божественная Благодать, физическое проявление веры и святости, способное обратить в пепел любое исчадие ада и сокрушить самую тёмную магию.

Сияние хлынуло волной, затапливая весь двор. Оно омывало стены, зенитные орудия, лица солдат, выглядывавших из-за укрытий. Люди невольно падали на колени, чувствуя необъяснимый покой и умиротворение, которых не знали годами. Свет докатился до меня и обволок меня с головой.

Но на этот раз ничего не произошло. Свет не обжёг меня, не отбросил, не заставил замедлить шаг. Он был подобен летнему ветерку, не более. Я был вне его власти. Вне категорий добра и зла, святости и греха, какими их понимают люди. Я был как проявление природы, неумолимым и непреложным, как ураган или восходящее солнце.

Сияние стало гаснуть, иконный лик померк. Конь прошёл буквально в двух шагах от священника. Я видел его лицо: сначала озарённое верой, потом искажённое недоумением, затем — леденящим ужасом озарения. Его дрожащие руки опустились, икона едва не выпала из его ослабевших пальцев.

Он всё понял. Понял, что перед ним не демон, не призрак и не колдун. Он увидел венец на моей голове и лук, притороченный к седлу.

— Всадник… — прошептал он, и голос его прервался, словно в горле священника встал ком. — Первый…

Но яуже проехал мимо — его прозрение ничего не меняло. Я двигался дальше, оставляя за спиной Соборную площадь и человека, который на мгновение прикоснулся к истине, чтобы тут же содрогнуться от её ужасающего смысла. Да, Всадники, несущие Апокалипсис на копытах своих коней, уже здесь.