Товарищ "Чума"#13

Глава 11

Лодка подпрыгнула на мелкой волне, а Харон ловко оттолкнулся от подгнивших свай, едва Лаврентий Павлович, всё ещё не верящий в реальность происходящего, ступил на скрипящие доски причала. Он обернулся, чтобы поблагодарить Лодочника, но было поздно.

Перевозчик не прощался и не смотрел назад. Он исчезал стремительно, с явной опаской, будто беглец. Здесь, в мире живых, в этом холодном осеннем воздухе, его могущество таяло, как утренний туман. Он был здесь всего лишь гостем, нежеланным и уязвимым, и каждый лишний миг на границе миров грозил ему серьёзными неприятностями.

Харон мощно работал веслом, словно заправский гребец-олимпиец на каноэ, и его челн не плыл, а буквально летел над водой, словно невесомая тень, пока резко не провалился в неё. Тёмная речная вода сомкнулась над ним без единого всплеска, не оставив даже намёка на то, что здесь произошло.

Берия остался один. Тишина, наступившая после исчезновения Лодочника, была зловещей. Даже ветер в соснах замер. Он сделал шаг по шатким доскам к берегу, но нога внезапно провалилась сквозь прогнившее дерево по щиколотку. Нарком попытался выдернуть её, и в этот миг из-за стволов вековых сосен, что стеной стояли на берегу, вылетела призрачная тень.

Она была похожа на клубящееся облако пепла, сквозь которое проступали едва уловимые гротескные черты. Тень бешено пронеслась под причалом, и там, где секунду назад исчезла лодка Харона, вода на мгновение «вскипела». Дух-защитник опоздала — вероломный нарушитель границ поместья уже успел смыться. Но внимание Пескоройки тут же переключилось на того, кто остался.

Лаврентий Павлович только и успел, что выхватить ногу из дыры, как доски причала взлетели в воздух. Мощный удар сбил его и выбросил на берег. Он грузно рухнул на колени, ощутив во рту привкус крови от прикушенного языка. Но прежде, чем он успел подняться, что-то холодное и невероятно сильное обвилось вокруг его талии и груди. Это было похоже на гибкое мускулистое щупальце, либо «оживший корень», выросший прямо из земли.

Наркома грубо оторвали от берега и с силой, ломающей рёбра, потащили прочь от воды, к тёмному фасаду усадьбы. Мир превратился в мелькание перед глазами тёмных стволов сосен и невыносимого давления, выжимающего воздух из лёгких. Он пытался крикнуть, но мог только хрипеть. Задыхаясь, Берия бился в железной хватке, его пальцы бессильно скользили по твердой слизистой плоти.

Дух протащил его по мокрой траве, через кусты шиповника, исцарапавшие ему лицо и руки, и с размаху швырнул к основанию гранитного крыльца усадьбы. Удар о камень отозвался огненной болью в плече. Щупальце (или корень) разжалось и скользнуло обратно в землю, которая сомкнулась над ним без следа.

Лаврентий Павлович лежал на холодных камнях, судорожно глотая воздух, весь в грязи, царапинах и собственной крови. Над ним высился тёмный особняк. А вокруг снова стояла та же звенящая и давящая на мозг тишина. Дух исчез, сделав своё дело — доставил незваного гостя к порогу. Теперь всё было в руках хозяина этого места — Вольги Богдановича Перовского, князя-мертвеца, пра-пра-пра- и еще сколько-то там прадеда товарища Чумы.

И в этот самый миг тяжёлая дубовая дверь особняка беззвучно отворилась. Из темного пространства особняка на порог вышел невысокий сухощавый (скорее, высушенный до состояния воблы под пиво) старик. Он был облачён в некогда дорогой камзол лазоревого цвета, шитый золотыми нитями. Берия не очень разбирался в средневековой моде, но одежонка на живом мертвеце была времен царствования, наверное, Петра Первого.

Пуговицы на его тронутом плесенью камзоле тоже поблескивали золотом и переливались вставками из драгоценных камней. Штаны были короткие, типа бриджи, застегнутые под коленями, из которых торчали ярко-красные шелковые чулки.

На голове старика была нахлобучена треуголка, лихо сдвинутая на затылок практически полностью лишённого волос черепа. Костлявые пальцы его рук были унизаны массивные перстнями. Но больше всего Берию поразили его черные башмаки на высоком каблуке красного цвета и с такой же красной подошвой.

Они были украшены золотой пряжкой выдающихся размеров с россыпью мелких драгоценных камней, подобранных в тон пуговицам, и являлись настоящим произведением ювелирного искусства. Лицо же мертвеца, испещрённое глубокими морщинами, напоминало старый треснувший пергамент, но глаза, холодные и пронзительные, как ледяные осколки, горели странным, неживым светом.

Вольга Богданович остановился на верхней ступени крыльца, скрестив руки на груди. Его взгляд, тяжёлый и изучающий, скользнул по обмякшему телу Лаврентия Павловича, не выражая ни удивления, ни гнева, лишь холодное, отстранённое любопытство, с каким взирают на случайно занесённую в дом букашку.

— И чего ради, вы потревожили мой покой, сударь? — раздался его сухой надтреснутый голос. В нём не было ни капли тепла, лишь лёгкая усталость и хрип, весьма похожий на скрип старого дерева.

Мертвец, как будто, даже и не ждал ответа. Процокав по ступеням каблуками свих замечательных штиблет, князь Перовский наклонился над Берией, и Лаврентий Павлович почувствовал, как по его телу пробежал ледяной озноб. Близость князя-мертвеца была осязаемой, как прикосновение к холодному могильному камню.

— Что вы делаете на моей земле, любезный? — излишне вежливо поинтересовался князь, всматриваясь в залитое кровью и грязью лицо народного комиссара внутренних дел СССР. — И как сюда попали, преодолев защиту Пескоройки? — Он выпрямился, и его тень накрыла Берию. — Хотите или нет, — в негромком шелестящем голосе мертвеца прозвучала сталь, — но вам придётся дать объяснения…

Берия попытался приподняться, но острая боль в плече и ребрах, возможно раздавленных крепкими объятиями духа, заставила его сдавленно охнуть и снова рухнуть на холодный гранит. В глазах потемнело.

— Я… — с трудом выдохнул он, язык его тоже не слушался. — Нуж… но… — Вот и всё, что сумел выдавить нарком на этот раз.

— Не густо же ты сказал, любезный, — вновь произнёс мертвец, неожиданно перейдя на «ты». — А теперь послушай меня: защита Пескоройки была нерушима веками, — продолжил Перовский, погрозив Берии пальцем, а его перстни дробно простучали по худым костяшкам. — Ни одна живая душа не могла просочиться сквозь нее. Если только… — он снова наклонился, и Берию вновь пронзил леденящий спазм. — Кто тебя прислал? Кто указал путь? Кто провёл? — Неожиданно воздух рядом с мертвым князем замерцал, а мертвец замер, как будто к чему-то прислушиваясь.

Даже находясь в таком плачевном состоянии, Берия сумел сообразить, что хозяин поместья общается со своим Духом-защитником — Пескоройкой. Про неё Лаврентию Павловичу рассказали Глория с Черномором.

— Кто? Харон? Опять этот клятый лодочник без всякого зазрения совести проник в мою вотчину! — Голос князя Перовского, до этого сухой и шелестящий, внезапно стал громким и раскатистым, от которого даже вздрогнула земля. Мертвые глаза загорелись зелёным, фосфоресцирующим огнём. — Так это он⁈ Он приволок тебя сюда, а сам трусливо сбежал⁈ Отвечай!

Берия, всё ещё пытаясь справиться с болью в раздавленных рёбрах, сумел кивнуть. Движение было едва заметным, но князь уловил его. По древнему, похожему на пергамент лицу Вольги Богдановича пробежала судорога. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, и воздух вокруг него затрепетал.

Громоподобная ругань, частично состоящая из слов, которых Лаврентий Павлович даже не знал, не осталась без ответа. Тяжелая дубовая дверь особняка снова распахнулась, а на пороге возникли две женские фигуры, застывшие в немом изумлении.

Первой на порог выскочила молодая красивая девушка — Акулина. Стройная, черноволосая, с большими синими глазами, полными тревоги. Её изящные руки были испачканы мукой, словно она была захвачена врасплох во время приготовления пищи.

Сразу за ней, дыша часто и тяжело, стояла Глафира Митрофановна, опираясь одной рукой о косяк двери, а другую прижимая к большому животу. Лаврентий Павлович понял, что срок беременности уже весьма велик. Её лицо неожиданно побледнело, когда её взгляд остановился на наркоме, лежащем на ступенях, и в нем мелькнуло узнавание.

— Дедуль, ты чего это расшумелся? — звонко воскликнула девушка. — Ох, ты, батюшки! — Она тоже, наконец, заметила Берию. — За что это вы его так? — враз осипшим от волнения голосом прошептала она, когда тоже узнала наркома. — Ма-а-ам, ты это тоже видишь? Я не сошла с ума? Это же…

Глафира Митрофановна лишь согласно кивнула, не сумев произнести ни слова. А вот Вольга Богданович напрочь проигнорировал появление женщин. Всё его внимание было сконцентрировано на человеке у его ног. Он сделал шаг вперёд, и его башмаки с красными каблуками встали по обе стороны от головы Берии, едва не отдавив ему уши.

— Не знаю, что ты посулил Лодочнику, чтобы он тебя привёз… — задумчиво произнёс мертвец. — Он никогда просто так не суётся в чужие дела и не перевозит смертных… Я такие случаи по пальцам могу пересчитать. Значит, за тобой стоят могучие силы, раз уж сам Харон сделал исключение, — продолжал размышлять старик. — Говори, кто тебя подослал? Или я заставлю тебя выть от боли, которую ты не способен даже вообразить! — И старик прищелкнул пальцами своей скелетированной руки, унизанной болтающимися перстнями.

И на голову Лаврентия Павловича словно надели тугой обруч. Давление было невыносимым. Нарком собрал остатки сил, пытаясь подчинить себе непослушные, одеревеневшие губы.

— Ста-а… — захрипел Берия, и его голос сорвался в беззвучный шепот. Он сглотнул ком крови и слюны и выдохнул окончательно, протолкнув имя сквозь стиснутые зубы:

— Сталин.

Это имя повисло в звенящей тишине. Вольга Богданович застыл. Его горящие неживым светом глаза недобро сузились.

— Сталин? А это еще кто? Из какого рода? — Нахмурился мертвец, не сумев вспомнить никого с таким именем.

— Это тот, кто сейчас правит Россией, дедуль! — звонко, перебивая его, ответила Акулина, уже стоявшая рядом. — А перед тобой его ближайший помощник и соратник — товарищ Берия… — Она легко сбежала по ступенькам и присела на корточки около наркома, не боясь запаха крови и грязи. — Вы же товарищ Берия, я не ошиблась?

Лаврентий Павлович смог лишь едва заметно кивнуть, снова чувствуя, как темнеет в глазах. Боль от сломанных рёбер и вывихнутого плеча накатывала новой, огненной волной.

— Мам, посмотри на него! Он же весь разбитый! — обернулась Акулина к Глафире Митрофановне, которая медленно и осторожно спускалась по ступеням, держась за перила. — Дедуля, ну как ты мог! Да он же еле дышит!

— Он нарушил границы нашей вотчины! — брюзгливо отрезал Вольга Богданович. — Иные князья и правители Руси — даже Рюриковичи себе такого не позволяли! Да еще и Харон…

— Нарушил, не нарушил… — заворковала Акулина, а её пальцы уже двигались в воздухе, быстрые и ловкие, будто разматывая невидимые нити. — Сначала надо было выяснять, зачем он сюда явился… Дышите глубже, товарищ Берия, не глушите боль. Просто выпустите её, — посоветовала она наркому. — А я сейчас помогу…

Её ладони и пальцы сложились в сложную фигуру, напоминающую то ли странный цветок, то ли клубок змей. А затем из её рук выплеснулось мягкое тёплое сияние, в воздухе запахло мёдом и сушёными травами. Свет сгустился в сияющий шар — визуальное проявление магической составляющей конструкта.

Это была задумка Глафиры Митрофановны, чтобы она могла видеть воочию это сложное целительское заклинание, записанное на энергетический каркас, которое молодая и совсем неопытная ведьма активировала одним лишь движением воли. Так ей было легче разбираться в различных проявлениях магии и вносить в них соответствующие изменения.

Акулина мягко внедрила сияющий шар в тело Берии. Тот замер, ожидая новой боли, но вместо этого его окутала волна целительного тепла. Он почувствовал, как кости встают на место с тихим хрустом, а разорванные мышцы и сухожилия стягиваются, будто их сшивали невидимыми иглами.

Синяки на его лице побледнели и рассосались на глазах, а царапины затянулись розовой молодой кожей. Даже прикушенный язык перестал ныть и щипать. Лаврентий Павлович сделал первый за последние минуты глубокий и свободный вдох, не чувствуя никаких болей. Теперь Берия лежал на холодных ступенях целый и невредимый, но всё ещё в грязной, порванной одежде.

Вольга Богданович, наблюдавший за происходящим с каменным выражением лица, сделал шаг вперёд и, к величайшему изумлению наркома, протянул ему руку.

— Приношу свои глубочайшие извинения, сударь, — произнёс он, помогая Лаврентию Павловичу подняться на ноги. — Вы явились ко мне столь неожиданно и в столь экстравагантной компании, что Пескоройка вынуждена была проявить излишнее рвение. Прошу простить старика за его горячность. — Он выпрямился, и его «весьма подобревший» взгляд снова упёрся наркому в переносицу. — Теперь, когда недоразумения устранены, будьте так добры, следуйте за мной. Нам есть о чём поговорить.

— Что с Романом, товарищ Берия? — Словно почувствовав неладное, к наркому кинулась беременная жена товарища Чумы. — Почему он не приехал сам? С ним случилась беда? Только не молчите — я должна это знать!

Берия скорбно кивнул. Тяжелый вздох вырвался из его груди, уже свободной от боли, но не от гнетущей тяжести предстоящего разговора.

— Да, — тихо и хрипло произнес он, избегая смотреть в глаза женщины, полные страха за любимого человека. — С товарищем Чумой… случилась беда.

Глафира Митрофановна ахнула, поднеся руку к губам, и ее лицо начало мертвенно бледнеть. Вольга Богданович мгновенно среагировал. Он мягко, но властно взял ее под локоть.

— Полно тебе, невестка, полно! — Его голос, еще недавно громовый и грозный, теперь звучал по отечески, но в нем чувствовалась и стальная уверенность, не терпящая паники. — Не хорони Ромку раньше времени! Да и после смерти, как видишь, — старик хлопнул себя ладонью в грудь, — есть варианты. Не бойся, мы всё решим! Ты, лучше, о ребёночке думай! И пойдемте-ка в дом — на холодом крыльце дела не решают. Там и обсудим…

И он, буквально, потащил за собой Глафиру Митрофановну и следующих за ними Акулину и Берию через огромную, погруженную в полумрак гостиную, к каминному залу. Зал был невероятно большим и высоким, с темными дубовыми балками на потолке и гигантским камином из грубого, почти неотесанного камня.

В топке камина тлели раскаленные угли, одаривая комнату ровным глубоким жаром. Их багровое сияние отбрасывало блики на стены, золотило корешки тысяч книг в стеллажах, уходящих в темноту под самый потолок.

Тепло шло не только от самого огня — оно поднималось и от широких дубовых досок пола, пропитанных его теплом Посередине зала стоял массивный стол, да несколько кожаных кресел с высокими спинками, похожими на троны. Кожа сидений была теплой и податливой на ощупь. Здесь было настолько тепло и уютно, что товарищу наркому после всех приключений хотелось закутаться в плед, и забыть обо всем, наблюдая за игрой огня в портале огромного камина.

Вольга Богданович тяжело опустился в кресло во главе стола и подождал, когда рассядутся остальные. Затем он сложил перед собой руки и уставился на Лаврентия Павловича своим пронзительным взглядом.

— Ну, сударь, — начал он. — Вы пришли с дурной вестью. Говорите. Что стряслось с моим внуком?

Лаврентий Павлович сделал глоток горячего чая, который ему принесла молчаливая Акулина. Напиток обжег горло, но вернул ясность мыслям.

— Товарищ Чума… Роман… — начал он, с трудом, подбирая слова. — Он больше не просто ведьмак. Вернее, уже совсем не ведьмак… Он переродился… Стал тем, кем боялся стать… — Берия замолчал, глядя на багровые угли в камине, будто видя в них отражение происшедшего. — Он стал воплощением Высшей Силы. Он теперь тот, кто несёт гибель всему нашему миру. Настоящая Чума он теперь. Мор. Завоеватель. Первый Всадник. Всадник на Белом Коне.

В зале повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием огня в камине. Глафира Митрофановна замерла, не в силах пошевелиться, в её глазах застыл ужас.

— Всё-таки вырвался этот поганец! — недовольно прошипел мертвец. — Не помогла, знать, Ромке наша помощь…

— Но он жив, товарищ Берия? — осторожно уточнила Акулина.

— Жив, и даже здоров… — криво усмехнулся нарком. — Еще как здоров… Во только это уже не наш товарищ Чума, а кто-то совершенно другой!