Товарищ "Чума"#13

Глава 10

Голос лодочника был глухим и скрипучим, холодным и лишенным всякой человеческой теплоты. Словно не живое существо произнесло эти слова. Харон стоял, покачиваясь в своем утлом челне, который, казалось, вот-вот развалится, но при этом умудрялся источать такую древнюю, непоколебимую мощь, что даже Берия, далекий от всякой магии, невольно это почувствовал.

Отбросив свое первоначальное отвращение, Лаврентий Павлович внимательно вгляделся в мифического перевозчика. Теперь он видел, что это был не просто отвратительный старик. Это была одна из Высших Сил, воплощенная в столь уродливой оболочке.

Нечто подобное нарком чувствовал в присутствии перерожденного товарища Чумы. От Первого Всадника точно также сквозило неумолимой силой, переломить которую простому смертному невозможно. Теперь он понял, что означали слова Черномора, когда он сказал, что со старым лодочником не решаются связываться даже князья Ада.

Похоже, что и языческие боги тоже ничего не могли поделать с этим могущественным существом. Их давно нет, а этот тщедушный и уродливый старикан до сих пор бороздит реки подземного мира, доставляя бессмертные души «по назначению».

Первым нарушил затянувшуюся паузу Черномор. Он сделал шаг вперед, и скрип палубы под его сапогами прозвучал невероятно громко в звенящей тишине.

— Не гневайся, перевозчик! Мы здесь не по своей воле. Нас привел сюда долг. И мы не уйдем, пока не отдадим его.

Харон не шевельнулся. Только его горящие рубиновым огнём глаза опасно сузились.

— Какой еще долг? — Лодочник ехидно ощерился. — У мертвых долгов не бывает. А живым тут делать нечего. Вы нарушаете равновесие потустороннего мира. Убирайтесь! Здесь вам не рады!

— Послушайте, уважаемый! — неожиданно подал голос Лаврентий Павлович. — Это я уговорил капитана Нагльфара вернуться сюда. Он не хотел, но… Всадники вновь возродились, и наш мир стоит на пороге Армагеддона, — твёрдо произнес Берия. Он нервно снял пенсне и принялся методично протирать стёкла платком. — Помогите, и мы тут же уйдём!

— А мне что с того, что ваш долбанный мир наконец-то примет заслуженную кару? Мне даже лучше — я, наконец-то, смогу спокойно отдохнуть…

Глория, до этого притихшая, весело хихикнула:

— А оно тебе нужно, старичок? Ты думаешь, что вечный покой — это благо?

— А ты думаешь иначе, ведьма? — изумился лодочник.

— Ну ты сам прикинь, Харон: ну, отдохнешь ты день-два-год… Столетие, наконец, и тебе это наскучит. Начнёшь сходить с ума от безделья… Поверь, у меня был подобный опыт, и ничем хорошим это не закончилось. Взгляни на никчёмные души в Лимбе — вот твоё будущее, если мир будет разрушен, а ты утратишь своё истинное место! Ведь это — твое призвание, о великий и вечно старый Харон! — произнесла она с величайшим почтением.

— Хм, — задумался старикан. — Никогда не думал об этом в таком ключе…

— А ты подумай, что будешь делать, когда тебе наскучит вечный… да-да, действительно вечный покой? Так что не упрямься, старичок, и помоги нам. Мы ведь не просто так сюда припёрлись.

Харон медленно перевел свой взгляд на Нагльфар, на его мертвую команду, на пассажиров и его капитана. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на задумчивость.

— И что вам от меня нужно? — спустя некоторое время прокаркал лодочник. — Я перевожу души. Это моё призвание, мой долг. И мне нет дела до ваших войн, долгов и желаний…

— Так мы и просим тебя о том же, — произнёс Черномор, — доставь в одно определённое место всего лишь одну душу… Правда, находящуюся в еще живом теле…

Харон замер. Казалось, само болото перестало булькать, прислушиваясь к этой дерзкому предложению.

— Я не вожу живых! — отрубил он.

— Да что ты? — усмехнулся Черномор. — Мне помнится, кто-то совсем недавно перевозил одного живого.

— Нет, это другое! — тут же возразил Харон. — Он подменил меня на целые сутки!

— Так и я готов! — выступил вперед Берия. — Хоть на двое суток!

— Ты? — Старый лодочник хрипло рассмеялся. — Безумие и отвага? Люблю таких! — Он впился своими горящими глазами в бледное лицо наркома. — Коммунист-революционер из Советского Союза? — неожиданно точно констатировал он.

— Да, коммунист! — Берия выпятил вперед подбородок. — И жизни своей для мировой победы революции не пожалею!

— Ха-ха, — весело рассмеялся Харон. — Я вашего брата за версту чую! С вами и в Аду не соскучишься! Веселее только анархисты!

Харон перестал смеяться так же внезапно, как и начал. Его рубиновые глаза снова стали холодными и пронзительными, вновь впиваясь в лицо наркома. Лаврентий Павлович слегка суетливо нацепил пенсне обратно на нос, и судорожно сжал в кармане платок.

— Ладно, коммунист, — постучал костлявым пальцем по краю лодки Харон. — Твоя решимость даже забавляет. Но порулить своим кимбием я тебе не дам! Тебя же сожрут примерно через… сразу! — Он вновь визгливо заржал, трясясь всем своим тощим и давно не мытым телом.

— Плевать! — вспылил нарком, после такого явного презрения к его возможностям. — Помогите мне выполнить задание, а после — пусть жрут, если не подавятся!

— Помоги ему, мудрый Харон! — неожиданно вписалась за наркома Глория. — И мы с Черномором будем тебе должны!

— Я подумаю… — фыркнул старик, но после последних слов его лицо вновь стало серьёзным. — Так куда же вы собрались этого коммуниста отправлять? — его взгляд скользнул по лицам собравшихся, задерживаясь на Черноморе. — Неужели это нельзя провернуть в мире живых?

— В поместье князей Перовских — в Пескоройку, — отчеканил бородач, и слова повисли в тяжёлом, болотном воздухе. — Ты ведь не так давно там появлялся. Будь другом, сгоняй еще раз! — попросил он. — Очень выручишь!

Наступила тишина, нарушаемая лишь звуком лопающихся болотных пузырей. Рубиновые глаза Харона вспыхнули еще ярче.

— В Пескоройку? — Лодочник скривил тонкогубый рот в подобии усмешки. — Это не ко мне — я уже исчерпал лимит перемещений в мир живых на сто лет вперед. Ищите другого перевозчика.

— Другого нет, Харон! — голос Глории прозвучал твёрдо. — Только ты можешь провести лодку сквозь пелены миров и доставить его точно к месту. Ты же — сам Великий Харон! Для тебя нет преград между мирами!

— Думаешь, лесть тебе поможет, ведьма? — проскрипел старик. — Хотя, признаюсь, она приятна моим ушам. Но я — проводник душ, а не извозчик для живых! Нет! И точка!

— Но ты же возил живых, — напомнила ему Глория.

— Пару раз, да и то — это были величайшие герои! — отмахнулся от её доводов лодочник.

Казалось, переговоры зашли в тупик. Берия сжал кулаки, готовый к отчаянному спору. Но Черномор поднял руку, останавливая его. Он не сводил взгляда с перевозчика.

— А если… не как живого? — тихо, но внятно произнёс капитан. — А если ты его повезёшь, как душу? Ты перевозишь его в Пескоройку, а затем — обратно. Как тебе такой вариант? Приемлем?

Берия судорожно сглотнул, но промолчал. Сейчас он был готов на всё, ради спасения самого мира. Если он сумеет выполнить эту миссию, его имя потомки будут помнить в веках.

Харон замер. Его горящие глаза сузились до щелочек.

— Ты готов умереть, смертный, чтобы туда попасть? — прошипел он, и в его голосе уже не было прежнего пренебрежения, лишь глубокая заинтересованность.

— Готов! — не колеблясь ответил Лаврентий Павлович. — Я уже об этом говорил.

Харон медленно обвёл взглядом свою утлую ладью, зачем-то потрогал весло, обросшее тиной. Он снова посмотрел на Берию — маленького, упрямого человека с горящими глазами, готового на всё ради цели. Такой решимости грех было не помочь.

— Ладно, — внезапно согласился Харон. — Садись, коммунист — живого довезу!

— По гроб жизни тебе обязан буду! — воскликнул Лаврентий Павлович, ловко спускаясь в лодку по ставшему уже привычным костяному трапу.

— Будешь-будешь! Куды ж ты денесси! — усмехнулся лодочник.

Он оттолкнул веслом от обшивки Нагльфара, и его лодка бесшумно заскользила по болоту, унося в густой туман пассажира в облике живого человека в самое сердце мира мёртвых, чтобы вынырнуть уже в мире живых — у старой княжеской усадьбы по имени Пескоройка.

— А вы валите отсюда! — не оборачиваясь прокричал Харон. — Я его обратно не повезу — так что можете не ждать этого бедолагу!

— Что ж, — хрипло произнес Лаврентий Павлович, поправляя пенсне на переносице, которые уже заляпались болотной жижей с весла лодочника, — значит, доберусь сам.

Лодка бесшумно скользила вглубь молочно-белой пелены с отвратительным гнилостным запахом, от которого Лаврентия Павловича постоянно подташнивало. На палубе корабля он еще как-то держался — там пованивало не так заметно. Но низенький челн Харона, едва не зачерпывал бортами эту жижу, и сдерживаться было куда тяжелее.

Голоса Глории и Черномора растворились в густом, ватном воздухе, сменившись гнетущей тишиной, нарушаемой лишь мягким шорохом весла, входящего в чёрную воду, и мерным дыханием лодочника. Очертания гигантского Нагльфара, этого костяного Левиафана, таяли, как зыбкий мираж. И они остались одни в этом безвременном пространстве, где не было ни верха, ни низа, ни дня, ни ночи — лишь вечный, промозглый туман и неподвижная болотная жижа.

Внезапно где-то далеко позади, сквозь пелену, донёсся низкий, протяжный гул, словно стонал сам Ад. Харон на мгновение замер, прислушиваясь, и его морщинистое лицо, покрытое вечно незаживающими язвами, «исказилось» в счастливой улыбке.

— Слышишь, коммунист? — проскрипел он. — Нагльфар отчаливает. Кораблю мертвых здесь не место.

— Почему? — чтобы хоть как-то поддержать разговор с нелюдимым лодочником, спросил Берия.

— Таков наш с ними договор, — хихикнул старикан. — А сейчас они мне еще и задолжали! А это просто чудесно!

Лодка резко качнулась, будто подхваченная невидимым течением. Туман начал менять свою структуру: из белесого он стал свинцово-серым, затем фиолетовым, пронизанным багровыми сполохами, словно от далёкого пожара. Даже воздух затрещал от напряжения. Берия инстинктивно вцепился в гниловатый борт, чувствуя, как реальность вокруг них расползается по швам — Нагальфар покидал Ад, возвращаясь в мир живых. На мгновение наркома обожгло страхом, но он сумел чудовищным усилием воли сумел взять себя в руки.

Туман рассеялся так же внезапно, как и появился. Перед наркомом развернулось во всей красе бескрайнее, мёртвое пространство — Стигийское болото. Воздух стал густым, тяжёлым и зловонным, пахнущим гнилой тиной, разложением и серой. Вода вокруг была чёрной и маслянистой, на её поверхности лопались пузыри, испуская зеленоватый, ядовитый газ. Со дна, словно поеденные тленом пальцы утопленников, тянулись бледные, облезлые камыши.

Харон работал веслом молча и методично, его рубиновые глаза бесстрастно смотрели вперёд. Время потеряло для Берии всякий смысл. Они проплывали мимо призрачных берегов, усыпанных серым пеплом, словно искривлённые деревья, застыли толпы теней. Их стоны сливались в единый, непрерывный гул.

Иногда в воде мелькали тени — что-то большое и скользкое проворачивалось под самой лодкой, заставляя её покачиваться. Харон лишь ворчливо бормотал:

— Не высовывайся за борт, а то утянут в трясину. На дне самые голодные твари сидят. Для них твоя плоть — лакомый кусок.

Лаврентий Павлович, стиснув зубы, не подавал вида, что испуган, но его пальцы побелели от силы хватки. Он лишь время от времени протирал заляпанное болотной жижей пенсне, пытаясь разглядеть кошмарный пейзаж.

Они плыли так, казалось, целую вечность. Туман сгущался, образуя призрачные силуэты, которые то возникали, то расплывались в молочной мути. Внезапно из глубины донесся низкий, дрожащий вой, похожий на предсмертный хрип.

— Что это? — не удержался Берия.

Харон оскалил черные гнилые зубы.

— Стигийские дреги. Ищут, кого бы сожрать.

Вода «закипела» рядом с лодкой, и из её чёрных глубин вырвались длинные, серые щупальца, покрытые скользкой блестящей плёнкой. Они обвились вокруг носа кимбия, сжимая древесину. Челн затрещал, словно он вот-вот развалится.

Лаврентий Павлович инстинктивно отпрянул, но Харон лишь рассмеялся.

— Не бойся, коммунист! Со мной они тебя не тронут.

Он ткнул веслом прямо в темную болотную жижу, и лодка дёрнулась. Щупальца судорожно разжались, а из глубин донёсся пронзительный визг. Вода забурлила еще сильнее, и что-то огромное, похожее на гниющего кальмара с множеством пустых глазниц, вырвалось на поверхность, но тут же ушло обратно, будто испугавшись злобного взгляда Харона.

— Жалкие твари, — проворчал перевозчик, — но не расслабляйся. Есть тут и пострашнее уродцы.

Лодка двинулась дальше, туман сгущался, превращаясь в плотную, тягучую субстанцию. Над водой стали проплывать призрачные пятна — бледные огоньки, мерцающие вдали. Они казались безобидными, пока Лаврентий Павлович не разглядел в них человеческие лица.

Искажённые, вытянутые, с пустыми ртами и широко раскрытыми глазами. Они шептали что-то, голоса сливались в нечленораздельный гул.

— Это болотные огни, — пояснил Харон. — Души предателей, лжецов и подлецов, по каким-то причинам не попавшие на другие круги Ада. Они ждут кого-то, кто соблазнится их светом и пойдёт за ними в самую трясину.

Один из огней вспыхнул ярче и медленно подплыл к лодке. В его свете стало видно, как вода вокруг челнока кишит мелкими тварями, похожими на огромных пиявок с острыми зубами, жаждущими плоти.

— Не смотри на огни! — прошипел Харон.

Но было уже поздно. Лаврентий Павлович почувствовал, как мысли внезапно стали вязкими, словно залипшими в этой густой чёрной жиже болота. Его потянуло к огоньку, пойти за ним хоть на край света…

— А ну, пшли! — Харон вскинул весло и ударил им по воде с такой силой, что воздух заполнил пронзительный визг.

Огоньки разлетелись, а Берия очнулся, резко дёрнув головой.

— Ч-что… что это было?

— Соберись, смертный, — прохрипел перевозчик, — иначе останешься тут навсегда!

Туман внезапно расступился, обнажив «островок» среди болота. Нарком вгляделся, с ужасом понимая, что это не остров. Это была огромная, шевелящаяся масса, состоящая из сплетенных между собой скукоженных тел. Они извивались, пытаясь освободиться, но болото держало их в вечном плену.

Один из бедолаг протянул к лодке руку, и Лаврентий Павлович увидел «своё лицо» на этом трупе… Харон ударил веслом по воде, и лодка рванула в сторону, обходя по большой дуге этот жуткий холм. Берия даже спрашивать не стал, что это было — до того жутким выглядело это зрелище.

Туман снова сгустился, но на этот раз он был иным — не молочно-белым и не багровым, а грязно-желтоватым, словно подёрнутым песочной пылью. Воздух посвежел, и в нём появились запахи — влажной земли, хвои и… дыма.

— Приготовься, смертный, — хрипло сказал Харон. — Стены между мирами здесь тонкие Держись крепче!

Лодка рванулась вперёд с невероятной скоростью. Пространство вокруг закрутилось спиралью из серых красок, теней и света. Лаврентия Павловича бросило на дно лодки. Он слышал оглушительный рёв, от которого сочилась кровь из ушей. Его кости выкручивало, как мокрое полотенце, а сознание помутнело.

И вдруг — тишина. Абсолютная, оглушительная. Давление пропало. Он открыл глаза. Лодка неподвижно стояла у старого, полуразрушенного деревянного причала. Свежий ночной воздух пах озерной водой, сосной и осенью. Солнце уже практически село. Прямо перед ним, на невысоком пригорке, высился тёмный, мрачный контур старинной усадьбы.

Харон лениво указал костлявым пальцем на особняк:

— Тебе туда, смертный. Мы приплыли. Это и есть Пескоройка…