Товарищ "Чума"#13

Глава 3

Уголки моих губ сами собой поползли вверх, вылепливая на лице ухмылку, мной совершенно не управляемую. Я уже был готов поприветствовать остальных собратьев-всадников, но воздух всколыхнул низкий и грубый голос, налитый таким ядовитым презрением, что им реально можно было отравиться.

— Мы уже начали без тебя, Чума!

Война — могучий в черных доспехах. Его пылающие угли-глаза впились в меня, словно пытаясь выжечь душу. Его рыжий конь громко фыркнул, словно поддерживая хозяина, и из раздутых ноздрей вырвалось облако едкого дыма, пахнувшего гарью и пеплом сожженных городов, и раскаленной сталью.

— Мир, моими стараниями, уже изрядно вспахан и жаждет судного дня! Твоя задержка была… досадной помехой, но не более. Мы прекрасно обошлись без твоего благородного присутствия! И, если что, можем продолжить в том же духе!

Я ощутил, как слепая и всепоглощающая ярость Чумы накаляет мою кровь буквально до кипящего состояния. Казалось, вот-вот, и она изойдёт паром прямо в моих жилах.

— Следи за языком, Раздор[1]! — Мой собственный голос превратился в низкое, зловещее шипение, словно раскаленный клинок, сунутый в воду. — Тебе так не терпится примерить титул Завоевателя[2]? Или надеть на голову Венец фаворита[3]? Возомнил себя Первым?

— О, еще как не терпится! — Война едко рассмеялся, и его доспехи, черные от копоти и запекшейся крови, зловеще лязгнули, когда он скрестил могучие руки на груди. — Ты выдохся, Всадник! Твоя поступь уже не уносит миллионы жизней! Ты стал тенью былой мощи! Пора бы это признать! Тебя слишком долго не было в этот раз, и мне пришлось взять всё в свои руки!

Я видел, как при этих словах замерли, превратившись в изваяния, Голод и Смерть. Даже сам воздух застыл, «затаив дыхание». Раздор переступил какую-то незримую грань, за которую не следовало заступать никогда.

— Или, быть может, твой сосуд оказался крепче, чем ты рассчитывал? — продолжал глумиться надо мной воин, и в его голосе звенела ядовитая насмешка. — Я до сих пор чую в тебе это… сопротивление… Этот жалкий шепоток червя-смертного, который ты так и не смог задушить. Это уже не смешно, Чума. Неужели ты позволил какому-то ничтожному праху у твоих ног, диктовать условия твоему приходу?

Война не отводил от меня своего пламенеющего взора, словно пытаясь таким способом продавить свою позицию. Его конь, словно чувствуя накал страстей и льющуюся потоком ненависть, беспокойно бил копытом о спекшийся обсидиан, каждым ударом высекая ослепительные злые искры.

— Знай свое место, Второй! — Мой трубный глас прорвался сквозь стиснутые зубы. — И не суйся в дела, коих ты никогда не был в силах постичь! Помни, кто здесь ПЕРВЫЙ! — После этих слов даже земля дрогнула под копытами моего коня, настолько я был разгневан.

— Надолго ли? — оскалился Война, опуская ладонь на рукоять своего меча.

Я не стал отвечать. Слова были еще одним оружием Раздора, которым он филигранно пользовался. Они были его стихией. Моей же стихией было действие. Легкое, почти невесомое движение моей руки — и невидимая гигантская сила, мое право Первого Всадника, обрушилась на Войну.

До этого случая я никогда не пользовался этим правом. Война, хоть и ходил раньше по самому краю, никогда нет переходил границ. Но сегодня, похоже, он решил бросить мне вызов. Что ж, пришла пора поставить его на место, ибо он реально зарвался. И если не пресечь этот выпад, дальше может быть только хуже.

Но я не собирался стирать его в порошок или развеивать прахом — он, Война, тоже важный элемент в грядущем Армагеддоне. Моя атака — лишь акт напоминания, что не стоит менять правила игры, установленные даже не нами. А тем, кто гораздо, гораздо могущественнее.

Воздух заискрился миллиардами электрических разрядов, затрещал и сгустился, превратившись в неподъемную гирю. Войне показалось, будто на его плечи и на спину его жеребца рухнула вся тяжесть мира, который он так жаждал уничтожить. Раздался оглушительный лязг доспехов, и могучий всадник припал к шее своего коня, не сумев выдержать чудовищное давление.

Пылающие глаза Раздора на миг расширились от неожиданности, а рыжий скакун, почуяв невесомую и неумолимую тяжесть, взвыл не своим голосом. Мощные ноги животного, затряслись от напряжения, а затем начали подгибаться. Сухожилия натянулись, как канаты, мышцы вздулись буграми, но непосильная ноша продолжала давить.

Копыта со скрежетом поползли по обсидиановой поверхности, искря и оставляя за собой глубокие борозды. Вскоре жеребец ткнулся брюхом в землю, не выдержав чудовищного гнета. Он еще пытался трепыхаться, исходя дымом и огнём из ноздрей, но это было бессмысленно.

Даже прочные вороненые доспехи Войны, эти черные, покрытые вековой копотью и кровью латы, сминались, как будто были не толще листа лопуха. С противным металлическим скрежетом стальные пластины на груди и спине Второго Всадника пошли волнами, вминаясь внутрь, сжимая словно тисками его могучее тело.

Раздор, стиснув зубы, попытался выпрямиться, уперевшись руками в луку седла, но его движения стали медленными, тягучими, будто он пытался поднять непосильное, как былинный Святогор «тягу земную». Каждый мускул его тела трещал от напряжения, но преодолеть титаническое давление он не мог — моя сила была иного порядка.

Скованный невидимыми оковами, Война смог лишь издать сдавленный, яростный рык. Пламя в его глазах бушевало, но оно уже совершенно меня не трогало. Я видел, как в его взгляде, помимо ярости, промелькнуло осознание. Осознание той непреложной истины, которую он, в своем ослеплении, возомнил допустимым оспорить. Он почувствовал на себе подлинную тяжесть нашей Иерархии, ту, что скрепляет сами основы мироздания.

Мое молчание было красноречивее любых слов Раздора. Я просто наблюдал, как он борется, как его жеребец, существо из плоти и огня, из последних сил пытается противостоять чистой, неотвратимой силе Первенства. Это был не бой — это была демонстрация. Урок.

Наконец, я ослабил хватку. Всего на йоту. Ровно настолько, чтобы он смог перевести дух, чтобы его конь смог подняться с колен, скуля и фыркая, словно перепуганный жеребёнок. Давление спало, но его тень осталась. Невидимая печать моей воли по-прежнему висела над ним, готовая обрушиться вновь при малейшем признаке непокорности.

— Теперь ты знаешь «тяжесть» моей кары, — прозвучал мой голос, холодный и ровный, как ледяная равнина. В нем уже не было гнева, лишь безразличие вечности. — Запомни ее!

Война медленно, с трудом выпрямился в седле. Его доспехи, сплющенные и изуродованные, с треском начали возвращать себе форму. Он больше не смотрел на меня с вызовом. Теперь в его пылающих очах пылала иная ярость — ярость униженной гордости, смешанная с древней, первобытной ненавистью. Но главное — в них поселился страх. Тот самый, сокрушительный страх, что лишь я, Первый Всадник Чума, могу вселять даже в сердца бессмертных.

Он не сказал больше ни слова. Лишь кивнул, коротко и резко. Этого было достаточно. Разворот его жеребца был тяжелым и неуклюжим. Копыта, все еще подрагивая, отбили дробь по твердому обсидиану. Я наблюдал, как он удаляется. Спина его была выпрямлена с неестественной, почти деревянной прямотой.

Его жеребец хромал, волоча одну заднюю ногу, и от каждого его шага по земле расходились черные трещины, наполненные багровым светом. Он уносил с собой не только унижение, но и семя будущей мести. Я не только чувствовал это — я это знал. Такова была природа Раздора, и изменить её я был не в силах. Таким уж его создали.

Но сейчас и это не имело значения. Семя может прорасти лишь в той почве, в которую его кинут. А я только что ясно дал понять, кто хозяин этой земли.

— Твое место до сих пор по правую руку от меня! — крикнул я ему вслед.

Он кивнул, не оборачиваясь, продолжая уезжать вдаль. Тишина, наступившая после его ухода, была густой и звенящей. Воздух, еще недавно искрившийся от моей силы, уже успокоился и обрёл привычные свойства. Я провел ладонью по шее своего коня, ощущая под кожей не тепло, а вечный, неумолимый холод, который будет меня терзать до тех пор, пока я не покину седло.

— Итак, правила восстановлены! — объявил я во всеуслышание. — Равновесие — возвращено! Первый Всадник — вернулся! — Я взглянул на двух других зрителей этой нелицеприятной сцены.

Они спокойно созерцали экзекуцию своего собрата и не вмешивались в процесс, как и подобает тем, кто видел всё, и чьё появление в мире никогда не сулит ничего доброго.

Голод — он не проронил ни звука. Но в его молчании не было ни сочувствия, ни осуждения. Был лишь холодный, голый расчет. Он видел крушение амбиций Войны и видел восстановление порядка. И то, и другое было… правильным. Лишь на краткий миг его тонкие губы тронула чуть заметная улыбка — сегодня он досыта насытился зрелищем чужого падения. И такая пища была ему «по душе».

Смерть тоже внимательно наблюдал за мной. Я чувствовал его безмолвное признание: порядок восстановлен. Иерархия соблюдена. Теперь он будет ждать своего часа, когда придет время собирать урожай, посеянный всеми нами.

— Я рад, что ты действительно вернулся, Завоеватель! — прошелестел Всадник на бледном коне. — У нас осталось не так уж и много времени, чтобы решить судьбу этого мира.

— Если мы возродились все вместе, — ответил я, — значит, Печати уже сорваны, а мир обречён…

— Не суди поспешно, Первый! — вновь тихо прошелестел Великий уравнитель. — Печати уже срывались, а мир до сих пор не погрузился в пучину Апокалипсиса! Значит, он еще не полностью погряз в Грехе. У тебя еще есть время подумать и решить.

— Согласен, брат! — Голос Голода был подобен шершавому наждаку, царапнувшему мой слух. — Этот мир, возможно, еще не совсем потерян. Можно дать ему время еще немного потомиться… Подготовить, как следует. Обескровить. Сделать податливым, чтобы жнецу было легче. — Он кивнул в сторону безмолвной Смерти. — Но перед главным пиром всегда идет долгий пост. И я знаю, как его устроить…

Я повернул голову к Голоду. Его худой конь, шкура да кости, обтянутые высохшей кожей, нервно переступал с копыта на копыто. Сам Всадник сидел неподвижно, и лишь его пальцы, длинные и костлявые, беззвучно барабанили по пустому черепу, лежащему на одной из чашек весов. Его взгляд, глубоко утонувший в глазницах, был прикован ко мне.

— Ты считаешь, я «перегнул палку»… с Раздором? — спросил я.

— Я думаю, что гнев — плохой советчик, даже для тебя, Чума, — ответил Голод, и его слова повисли в воздухе, тягучие и терпкие, как прогорклый мёд. — Мы все нужны для финального аккорда. Раздавленный и слабый Война… менее эффективен. Его ярость не должна потухнуть, она должна пылать.

Я перевел взгляд на Смерть, вопросительно взглянув на собрата.

— Ему необходим был этот урок, — прозвучал наконец его голос, тихий, но пронизывающий до самых костей.

Он не стал говорить больше. Да это было и не нужно. Его молчание было весомее любых речей Голода и яростных выкриков Войны. Смерть просто развернул своего коня и тронулся с места беззвучной, плавной поступью. Он удалялся в сторону надвигающихся сумерек, и тень от него тянулась бесконечно долго, поглощая свет и звук.

Голод еще на мгновение задержался, его взгляд скользнул по мне, оценивающе, жадно, а затем он тоже повернул своего жалкого скакуна и поскакал прочь, но уже другой дорогой — той, по которой скрылся Война. Он устремился не за Смертью, а за тем, кто теперь был уязвим, обижен и полон жажды мести. Голод отправился сеять свои семена в благодатную, вспаханную гневом и унижением почву.

Я остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. Не звенящей, а тяжелой и гнетущей. Зрелище окончено. Урок усвоен. Во вселенной Всадников вновь наступил хрупкий, но неоспоримый баланс. Я дал урок, восстановил порядок, но равновесие оказалось хрупким, как стекло. Я загнал болезнь внутрь, но не вылечил ее. И теперь предстояло ждать, не проявится ли она снова, в еще более уродливой и опасной форме.

Мой конь фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко морозного тумана. Армагеддон был неизбежен. Но путь к нему, как я теперь понимал, мог оказаться куда извилистее и коварнее, чем я предполагал. Гнев мой утих, сменившись привычной гнетущей тяжестью ответственности.

Армагеддон был еще впереди, и каждому из нас предстояло сыграть в нем свою роль. Даже Войне. Особенно Войне. Но теперь он будет помнить свое место. Я тронул поводья, и мой конь неторопливо повернулся, унося меня прочь от этого места. Моя работа здесь была сделана. На горизонте уже клубился туман грядущих бедствий, и у каждого из нас была своя роль в предстоящем великом действе.

Когда в сумеречной мгле растворились даже тени моих собратьев, я попытался нащупать границу, провести черту: вот я, а вот он — Первый Всадник, Чума, древняя сила, которую я когда-то заключил в самые глубины своего разума. Но это оказалось невозможно.

Не было больше «я» и «он». Было только «мы». Попытка отделить себя была похожа на попытку отделить пламя от жара. Наши мысли текли единым потоком, воспоминания Чумы смешались с моими воспоминаниями. И они все были моими. Яркий, жгучий ужас от этого осознания на мгновение парализовал меня. Произошло именно то, чего я боялся больше всего, держа эту сущность взаперти.

Я понимал, что это слияние — это и есть конечная стадия возрождения Всадника Апокалипсиса. Я терял себя, свою человечность, ту хрупкую часть, что позволяла хоть как-то сострадать этому обреченному миру. Скоро от нее не останется и следа, и я стану чистым воплощением уничтожения, бесчувственным орудием в руках неумолимого рока. Вес ответственности сменился тяжестью окончательной, бесповоротной потери.

И тогда меня осенило. Я не могу сражаться с этим. Не могу вернуть себе то, что поглощено. Я не могу убить Чуму, не убив себя. Но я могу сделать нечто иное. Я могу принять это всем сердцем и постараться сохранить как можно больше всего присущего мне, как человеку.

Я посмотрел на мир, уже ощущающий предвестие неумолимого прихода Армагеддона. Я видел его грехи, его язвы, его разложение… Но также я не перестал видеть всё то светлое и хорошее, чего тоже хватало с лихвой в этом мире. И я должен был постараться его спасти, даже полностью слившись с Первым Всадником в единое целое. Я должен был успеть. Даже обязан!

Я чувствовал, как границы моего «я» продолжают растворяться, я прикидывал какими должны быть мои последующий шаги. Если мне суждено стать Чумой, то пусть я стану не только разрушением, но и очищением. Если мир должен пасть, то пусть он падет не столько под копытами коней Апокалипсиса, сколько в огне собственных грехов — но так, чтобы на пепелище осталось семя нового, светлого мира.

Где-то впереди Война рыскал в поисках новых сражений, Голод сеял семена отчаяния, а Смерть неторопливо собирала свой печальный урожай. Я же — или то, что пока еще помнило себя мной — шел между ними, пытаясь их сдерживать… Ну, хотя бы до того момента, когда окончательно исчезну. Но прежде чем это случится, я сделаю то, чего не делал ни один из Всадников до меня.

Я дам еще один шанс нашему миру. Пусть даже ценой собственного «я»…

[1] В некоторых интерпретациях «Война» ассоциируется с «Раздором» как один из четырёх всадников Апокалипсиса.

[2] «Чума», «Завоеватель» и «Мор» — это разные наименования одного из четырёх всадников Апокалипсиса.

[3] В библейском тексте, в книге Откровение (6:2), сказано: «…и вот, конь белый, и на нём всадник, имеющий лук; и дан был ему венец; и вышел он как победоносный, и чтобы победить».