Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 8

— Психопат значит? — я нахмурился.

— Вообще-то мы стараемся не употреблять слово «психопат», — слегка поморщился главврач. — В диагнозе я бы поставил «Диссоциальное расстройство личности». Впрочем, я разговаривал с ним всего тридцать минут, но этого хватило, чтобы вспомнить давнюю историю…

Врач задумался на секунду, потом продолжил:

— Я с этим человеком встречался раньше. Его привозили на освидетельствование перед судом. После драки в ресторане. Лет за пять до того, как я стал главным врачом в этой больнице. Вообще беседовал с ним полчаса. Но за эти полчаса он стал для меня воплощением этой самой психопатии…

Врач замолчал, посмотрел на меня долгим взглядом. Потом вздохнул и заговорил быстро, будто выплескивая наболевшее:

— Все было технически… как бы это сказать? Безупречно, что ли? Да, технически безупречно. Первые пять минут этот Демьянов казался самым милым человеком на свете. Четко изложил жалобы на бессонницу и стресс, говорил о нарушении своих прав при задержании и госпитализации, цитировал статьи — логично, убедительно.

Врач прошел к окну, открыл форточку и совершенно не в тему сказал:

— Весна…

— Так что дальше с Демьяновым? — поторопил его.

Тратить время, находясь в психбольнице, мне не хотелось. Ни одного лишнего часа. Да что там часа, ни одной лишней минуты.

— Да-да, — кивнул главный врач. — Первые пять минут он казался самым адекватным человеком на свете. Четко изложил жалобы… Впрочем, повторяюсь… — он вернулся к столу, присел на краешек стула и уперся локтями в столешницу. — Представьте, перед вами сидит слишком нормальный человек, как бы чересчур нормальный. Голос ровный, речь грамотная. Весь такой правильный, что ли. Но именно эта правильность выглядит неестественной. Понимаете?

— Я понимаю, — кивнул в ответ на его вопросительный взгляд.

— В его глазах, когда он говорил, не было ни отсвета чувств. Ни тепла, когда улыбался, ни тревоги, вообще ничего. Пустота. Прикрытая глянцем социальной приемлемости… Потом я затронул обстоятельства его… гм… правонарушения. Он разбил стеклянный фужер о голову официанта. Он объяснил это в протоколе «недостаточно почтительным взглядом» последнего. Я спросил, что же такое по его мнению почтительность и каким должен быть обслуживающий персонал?

— И что он вам ответил? — я уже представлял, с чем столкнусь, но все-таки было интересно дослушать врача.

Главврач тяжко вздохнул, потом продолжил уже совсем устало:

— В этот миг с ним произошла метаморфоза. Логика по-прежнему оставалась в его словах, даже, пожалуй, усилилась. Но полностью оторвалась от человечности. Он анализировал свой поступок как тактическую задачу: «Я продемонстрировал немедленную и наглядную корреляцию между неуважением и физической болью. Это наиболее эффективный метод воспитания прислуги»… Понимаете, прислуги⁈

— Прошу прощения, тут сейчас не до личных оценок, — остановил его. — Давайте ближе к делу, — я посмотрел на часы, в контору сегодня уже не успею, что очень не здорово.

— Представьте, человек разбил посуду о голову другого человека — будучи трезвым, внешне вменяемым. И сидит напротив вас и мотивирует свой поступок так: «Шум, который подняли окружающие, был иррационален. Они эмоционально среагировали на внешнюю форму, не поняв сути дисциплинарного воздействия». Представляете?

— Да. Представляю. Он говорил о человеке, которому нанес травму, как об объекте. — я усмехнулся. — Объект воздействия.

— Да-да-да. Ни тени сожаления, страха, стыда. Ничего. Просто холодная интеллектуальная оценка эффективности его «метода». Когда я попытался обратить его внимание на чувства пострадавшего он совершенно искренне не понял вопроса. Абсолютный разрыв между интеллектом и эмоционально нравственной сферой.

— Как вы здесь сами с ума не сходите? — невольно посочувствовал врачу.

— С трудом, уважаемый, с большим трудом. Но… — он хлопнул ладонями по столешнице и быстро, почти речитативом, закончил:

— Демьянов уловил, что его холодная рациональность на меня не действует и включил совсем другую программу. На его лице появилось выражение искусственной, виртуозно смоделированной печали. Он сказал: «Доктор, я пожалуй, понимаю, что нуждаюсь в помощи. Иногда во мне просыпается что-то темное. Мне страшно». Голос его дрогнул просто с идеально выверенной дрожью. Но глаза его при этом оставались наблюдающими, оценивающими. Как будто он пробовал на прочность мой профессионализм и прочность моей психики. На самом деле он не чувствовал страха. Он симулировал его. И даже не для суда, для меня — просто увидел возможность развлечься. Как-то так вот, извращенно.

— Итак, резюмируем, — я решил направить разговор в нужное мне русло. — Мы имеем дело с…

Врач перебил меня, продолжив фразу:

— … с глубоко дефективной личностью. И лечить таких бесполезно. Абсолютно. Лекарства снизят агрессию, но не заполнят пустоту. Не создадут ничего там, где должны быть совесть и сочувствие. А психотерапия для него лишь набор техник, которые нужно изучить, чтобы можно было лучше манипулировать. Он безупречно логичен в своем бесстрашии и отсутствии границ.

— Да простит меня Бог и Гиппократ, — он многозначительно посмотрел мне в глаза, — но этого человека я бы не стал оставлять в живых, если бы его жизнь оказалась в моих руках. Вот так как на вас смотрел на него и думал примерно то же, что и сейчас: «Да что ж тебя мамка в ногах не удавила». Господи прости…

Он вздохнул, прикрыл глаза ладонью.

— Простите, наверное, мне нужно на пенсию. Эмоциональное выгорание…

— Да понимаю, — ответил ему, подумав, что на моей работе тоже зачастую несладко.

— Владимир Тимофеевич, чего бы не касался вопрос вашего взаимодействия с этим Демьяновым, важно, чтобы вы понимали, с кем имеете дело. Он убьет без малейших раздумий. Без эмоций — просто потому, что посчитает это нужным. И будет при этом так же логичен, так же эмоционально безжизнен и так же опасен в полном отсутствии моральных норм и каких-то границ.

Главный врач в психбольнице, которая в головах советских людей ассоциировалась чуть ли не с тюрьмой, что, впрочем, было недалеко от истины, посмотрел на меня как-то даже виновато и сказал:

— Владимир Тимофеевич, простите за долгую речь. Наверное, нужно было выговориться. Такие пациенты, как этот Демьянов, просто выветривают, что ли, профессиональную отстраненность и оставляют мерзкое послевкусие на долгие годы… Послевкусие беспомощности, что ли? Невыход из пациента…. Диагноз. Да-а-да, диагноз и причина для больничного листа… Видите ли, мы лечим страдание. В полном смысле этого слова. А у этого Демьянова нет страдания. У него есть только цель. И мы — психиатры — для него либо препятствие, либо инструмент.

— Я вас понял, доктор, но у меня все-таки остались вопросы: чем кончилась ваша встреча с этим человеком? — я примерно знал, что он ответит, но все же счел нужным уточнить.

— Чем закончилась? Да ничем. Позвонили из вашей контры и приказали отпустить. И все, шарик сдулся…

Вообще непонятно о чем было про «шарик сдулся» — наверное, все же про профессиональное выгорание. Кем же был этот человек, что вот так «завел» психиатра, по праву занимающего такую должность? Но все-таки еще один вопрос оставался.

— А почему его мать лежала в палате для буйных? — спросил я. — Особенно, если по вашим словам она была здорова?

— Ей сказали, что сын заберет ее домой. По другому ее просто невозможно было успокоить. Едва получилось вколоть лекарства, двое санитаров с трудом удержали. Хотя я понимаю женщину… после беседы с этим… недочеловеком.

— Спасибо! — я встал, попрощался и вышел из кабинета.

Медленно прошелся по парку до машины. Интересные кадры в Конторе работают. Очень интересные…

Я дошел до машины и, только усевшись, обратил внимание на приятный светлый вечер. Однако наслаждаться красотами не смог — разговор с главврачом оставил гнетущее впечатление.

— Домой, — сказал Николаю и надолго замолчал.

Коля, вопреки своей обычной разговорчивости, просто посмотрел на меня понимающим взглядом и тоже молчал всю дорогу.

Когда приехали, я вышел из машины, коротко бросив напоследок:

— Завтра как обычно, — и вошел в подъезд.

Хотелось тишины, просто лечь, вытянуть ноги и отстраниться от всего этого мира… Но покой — это не в моей жизни. Цирк уехал, клоунов забыли. Твою ж дивизию! Дома меня ждало целое представление…

Только вошел, закрыл за собой дверь, как на меня обрушилась волна шума. В зале крики:

— Я это первая взяла! — это Леночка.

— Нет, мне мама разрешила! — это Таня.

Я постарался быстрее разуться, но под ногами металась умная собачка Ася. На лаяла. Не то чтобы, пытаясь призвать к порядку, просто участвовала в общем «веселье».

В дверь вдруг позвонили.

Я встал с табуретки, открыл, даже не сомневаясь в том, кого сейчас увижу.

— Дорогая Олимпиада… — черт, забыл мудреное отчество соседки. Как там ее? А, вспомнил — Вольдемаровна! — Рад вас видеть, Олимпиада Вольдемаровна! Вам собачка не нужна?

— Мне такие шумные соседи не нужны, — фыркнула она в ответ. Соседка сегодня была в каком-то невероятно сложном пеньюаре с перьями и кучей складок, и я слегка завис, рассматривая ее «прикид».

— Я буду жаловаться на шум, — сообщила она. — Это невыносимо! В одно и то же время и крики, и лай собаки, и прекрасные звуки девятой симфонии Бетховена.

Мне, конечно, очень хотелось послать ее нахрен, но по сути проблемы соседка была права. Потому я вовремя прикусил язык и вежливо пообещал:

— Сам в шоке, Олимпиада Вольдемаровна! Но не переживайте. Я ведь уже прибыл на место происшествия и сейчас же наведу порядок.

Обиженно надувшаяся соседка благоразумно удержалась от дополнительных высказываний, величественно кивнула и удалилась. А я, закрыв за ней дверь, гаркнул:

— Что происходит в этом доме⁈

Ссорящиеся между собой дочки вмиг притихли. Посмотрели на меня совсем не испуганно, но с удивлением, словно только что заметили.

— Дочери. Вы помните мультфильм про двенадцать месяцев? — я строго посмотрел на девочек. — Вижу, что помните. И вам не стыдно лаяться, как собакам? Вы даже умную собачку Асю перепугали.

Аська выглянула из-за дивана и громко тявкнула, услышав свое имя. Блин, когда уже с нее эта синька смоется?

— Света! — позвал я жену, но ответа не последовало.

Да что же случилось⁈

Я нашел жену в ванной комнате, заплаканную, с красным носом.

— Понимаешь… Я вообще-то планировала спокойный семейный вечер, а они совсем не слушаются… — и жена разрыдалась.

Да твою ж дивизию!!!

— Свет! Ты что? Ну первый раз что ли? — я реально опешил. Обычно таких эксцессов не бывало, она прекрасно ладила с девочками и подобных нервных срывов не замечалось.

Я все-таки разделся, снял пальто и костюм, переоделся в домашнюю одежду. На всякий случай погрозил уже притихшим девочкам пальцем:

— А ну тихо, мать из-за вас плачет!

И только на кухне, когда Светлана, уложив дочерей, встала к плите, я спросил:

— Свет, так что случилось-то?

— Ничего, — ответила она, — просто…

Она замолчала, плюхнула в тареку голубцы, полила их соусом и поставила передо мною.

— И все-таки? — не отставал я.

Демонстративно отодвинул тарелку и посмотрел на жену почти таким взглядом, каким смотрел на преступников в допросной.

— Ничего, — она глянула на меня глазами, полными слез и тихо прошептала:

— Я беременна…

Я настолько опешил, что вообще никак не среагировал. Просто замер на стуле, хлопая глазами и переваривая новость.

— Ты ешь, голубцы вкусные, — сказала Светлана.

Я даже не знал, что сейчас сказать. Какие правильные слова подобрать. В душе что-то приятно колыхнулось и замерло.

— Свет… Светлячок ты мой ненаглядный… — наконец-то сумел вымолвить. — Светлана, ну это же просто прекрасно!

Вскочив из-за стола, я обнял жену и нежно поцеловал.

Господи, хоть бы был сын! Пусть будет сын! Но наверняка узнаю пол ребенка еще нескоро. Жалко, что ультразвуковое исследование пока еще недоступно.

Ночью, когда Света уснула, уткнувшись мне в плечо, я так и не смог заснуть. И в кои-то веки думал не о работе и врагах нашей страны, а о том, что у меня будет ребенок.