Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 11

Брежнев медленно сел за столик в углу, откуда был хороший обзор на весь зал. Рядом с ним, естественно, расположился Машеров. Напротив него устроился Кунаев.

— Леонид Ильич, разреши, я тут с тобой решил присоседиться, — и он улыбнулся — невесело, со вздохом.

— Димаш, я с тобой последним куском хлеба поделюсь, а ты «позвольте, разрешите», — Брежнев нахмурился. — Что-то случилось?

— Все в порядке, — ответил Кунаев. — Просто скоро сев начнется, весь мыслями там, на Целине.

— Ну поесть-то мысленно не получится, — рассмеялся Леонид Ильич.

Генералы Рябенко и Цинев заняли места чуть дальше. Мы с Удиловым расположились в конце стола. Оставалось еще три места, но больше никто не рискнул присоединиться к нам — Леонид Ильич никогда никого специально не приглашал.

Взглядом я пробежался по столу: привычное кремлевское меню поражало разнообразием, хотя Генсек обычно предпочитал не слишком изысканную пищу. Наблюдая за тем, кто что заказал, я пытался придумать в голове слегка юмористическую теорию, как любимая пища коррелирует с характером человека.

Леониду Ильичу принесли прозрачный куриный бульон с домашней лапшой и зеленью, небольшой кусочек отварной говядины с пюре и свежий огурец. Ему также подали любимый кисель из клюквы.

Машеров заказал рыбный суп с осетриной, и отварные сосиски с зеленым горошком. Сосиски молочные, фактически диетические. Он ел аккуратно, почти не касаясь хлеба, лишь иногда запивая пищу чаем. Я вспомнил, что Петр Миронович имеет проблемы с печенью и поджелудочной железой. Последствия партизанской жизни аукаются до сих пор.

Генерал Рябенко, человек суровый и прямолинейный, взял себе борщ с говядиной и целую гору черного хлеба, без всяких деликатесов.

Генерал Цинев предпочел салат, отбивную и двойную порцию жареного картофеля. Ел много, но совсем без хлеба.

Кунаеву официант принес рис в качестве гарнира, жареную печень и салат из свежих помидоров.

— Эх, как в Москву приезжаю, так поесть нечего, — вздохнул он. — Все вроде есть, все приготовлено хорошо, а не вкусно.

— А вы рыбы отведайте, рыба сегодня знатная, — посоветовал Машеров.

— Эх! Где казах, а где рыба? — шутя возмутился Кунаев. — Я бешбармак люблю. И казы. Но… это уже как к себе приеду, в Алма-Аты. Вы к нам приезжайте, Петр Миронович, мы вас так накормим, что всю жизнь вспоминать будете!

— Сколько у меня той жизни останется? После вашего казы и бешбармака? Вот совсем немного, чтобы доехать до больницы и там умереть, — Машеров невольно прикоснулся ладонью к правой части живота, поморщился и покачал головой.

Потом пододвинул ближе тарелку и начал есть — неспешно, аккуратно, как человек, знающий цену каждой крошке хлеба.

Удилов тоже ел рыбу, но, в отличии от Машерова, жареную. Его пища лежала на тарелках отдельно. Он ничего не смешивал. Рыба, гречка, зелень и яблоко.

Я выбрал гречку с бефстроганов — сытная еда, позволявшая быстро утолить голод и оставаться в хорошей форме.

В первые десять минут за столом царила тишина. Каждый сосредоточился на своем обеде.

Вскоре Леонид Ильич, аккуратно промокнув губы салфеткой, заговорил:

— Я сегодня специально решил подчеркнуть роль товарища Машерова. Пусть остальные видят, как надо готовить достойную замену. Пётр Миронович прекрасно справляется и сможет со временем достойно продолжить наш общий курс.

Машеров вежливо кивнул, стараясь скрыть смущение. Генсек внимательно посмотрел на него и улыбнулся:

— Не надо стесняться, Пётр Миронович. Это не похвала, это констатация факта. Нам, старикам, уже пора думать о том, кто придёт на смену. Вот вы, товарищ Кунаев, предоставили списки кандидатов на первых замов?

Кунаев слегка замялся, но быстро ответил:

— Так точно, Леонид Ильич, всё подготовлено. Рассматриваем несколько кандидатур, скоро представим на ваше утверждение.

— Это хорошо. Но далеко не все так ответственны. Я знаю, что многие товарищи до сих пор откладывают этот вопрос. А ведь наше время уже уходит, — Брежнев чуть прищурился, глядя на Удилова. — А как в Комитете, Вадим Николаевич?

Удилов сдержанно кашлянул, положил вилку и ответил, серьёзно глядя на Генсека:

— Мы работаем над этим, Леонид Ильич. Уже есть несколько хороших молодых товарищей, которых мы рассматриваем. Но вы понимаете, специфика нашей службы не позволяет спешить в таком вопросе. Надо проверять людей со всей ответственностью.

— Да, понимаю, — кивнул Брежнев. — Но и затягивать не стоит. Я ведь не зря сегодня поднял этот вопрос. Если не мы подготовим достойных людей, кто сделает это за нас?

Леонид Ильич неторопливо доедал куриный бульон, размышляя о чём-то своём. Затем он поднял глаза и, слегка улыбнувшись, обратился ко мне:

— Володя, я вот всё думаю, как так получилось, что мы с тобой стали видеться так редко? Раньше, пока ты был рядом, всегда можно было поговорить, пошутить, просто спокойно посидеть. А теперь тебя твоя новая служба совсем украла у нас. Даже соскучился я немного.

Я почувствовал искренность и теплоту в его словах и ответил, стараясь скрыть своё волнение:

— Леонид Ильич, я ведь не по своей воле от вас ушел. Мы все вместе решили, что мне нужно заняться более важными и сложными вопросами. Новая служба — дело, конечно, ответственное, но не настолько, чтобы забывать о старых друзьях. Я всегда готов приехать по первому вашему звонку.

Брежнев тихо рассмеялся, положил ложку на тарелку и, наклонившись чуть вперед, посмотрел на генерала Рябенко:

— Александр Яковлевич, вот вы мне скажите, как так вышло, что такого парня вы отпустили из моей личной охраны? Ведь сами понимаете, Медведев — один из лучших ваших людей, а вы его не удержали!

Генерал Рябенко невозмутимо дожевал неведомо уже какой по счету кусок хлеба, спокойно проглотил и, выдержав небольшую паузу, ответил серьёзным голосом:

— Леонид Ильич, поверьте, я был решительно против. Отпускать Медведева было больно и трудно, и я до последнего сопротивлялся этому решению. Но нужно смотреть правде в глаза: он действительно перерос должность телохранителя, и это все видели. И теперь он развивается дальше. И сейчас он на своём месте, хотя нам его очень не хватает.

Леонид Ильич покачал головой с лёгким сожалением:

— Понимаю я это всё прекрасно. Да только как представлю, что теперь придётся привыкать к новым людям, так сразу настроение портится. Ведь привыкли мы к тебе, Володя, и я, и семья моя. Даже Витя скучает по твоим шуткам и разговорам!

Я улыбнулся, чувствуя, как в груди теплеет от таких простых, человеческих слов Генсека. Ответил, стараясь говорить ровно, хотя внутри было некое смущение:

— Леонид Ильич, если вы переживаете из-за того, что будем редко видеться, то это зря. Я вам обещаю, что буду приезжать и на мероприятия, и просто так, по вашему желанию. Хоть поговорить, хоть в домино поиграть в семейном кругу, как раньше. Мы ведь не чужие люди, столько вместе прошли.

Брежнев посмотрел на меня с облегчением, в его глазах снова появилась спокойная, привычная улыбка. Он покивал и произнес негромко:

— Это правильно, Володя, и это очень хорошо. Мне спокойнее, когда такие люди, как ты, рядом. Новое дело твоё, конечно, нужное. Надо наводить порядок в Комитете, чтобы там не засиживались всякие проходимцы.

— Вадим Николаевич, — он перевёл взгляд на Удилова, который внимательно слушал разговор, — я надеюсь, что вы и дальше будете помогать Владимиру Тимофеевичу в его работе. Ведь сейчас у нас много желающих прикрыть свои дела партбилетом и должностью.

Удилов коротко кивнул, серьезно глядя на Генсека:

— Леонид Ильич, не сомневайтесь, всячески поможем.

Генсек снова обратился ко мне:

— Володя, если что-то понадобится, не стесняйся, сразу обращайся ко мне лично. Твоя служба — это очень важное дело, но помни, что друзья остаются друзьями всегда, и должности этому не помеха.

— Спасибо вам за доверие, Леонид Ильич, — искренне поблагодарил его.

— Вот это хорошо, — кивнул Генсек. — Теперь и настроение лучше стало, и на душе полегчало. Прямо сегодня и приезжай на ужин. Заодно поговорим.

Мое настроение тоже улучшилось. И для себя решил, что буду чаще навещать Леонида Ильича и его семью.

После обеда вернулись в зал заседаний. Впереди меня шел Бугаев. Совершенно случайно он наткнулся на младшего Туполева. Мне показалось, что между ними пролетели искры. «Выскочка», — подумал Борис Павлович. «Закоснелый консерватор», — с тем же негативным настроем пронеслось в голове Алексея Андреевича.

— Дорогие товарищи, я предлагаю прекратить прения и сразу перейти к выборам в Политбюро Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза. У нас товарищ Кунаев в Казахстан рвется, там у него посевная. Мы, собственно, избираем новый состав Политбюро для работы, а не для пустых разговоров. Прошу голосовать за прекращение прений и переход к выборам.

Проголосовали практически единогласно.

Новый состав Политбюро сильно отличался от предыдущего, избранного на двадцать пятом съезде. Про Брежнева, Устинова, Кунаева, Романова, Тихонова, Черненко и прочих «старожилов» Политбюро говорить не буду. Но вот новые члены были довольно интересны.

Удилов. Его карьерный взлет наверняка станет большой неожиданностью для многих аналитиков на Западе. Для наших доморощенных «политиканов», кстати, тоже. Он прошел в ЦК большинством голосов.

Байбаков. Это технический специалист, многолетний глава Госплана. Досконально знает всю газодобывающую и нефтеперерабатывающую промышленность. По характеру флегматичный, в любой ситуации спокоен, как танк. Но на своем месте незаменим.

Место Громыко занял Константин Викторович Русаков. Собственно, он и исполнял обязанности Андрея Андреевича, после того, как тот подал в отставку. Не самое лучшее назначение. Русаков начинал работать у Андропова, в Международном отделе по связям с Коммунистическими рабочими партиями. Многолетний помощник Леонида Ильича по международным вопросам. Видимо, мнение Брежнева здесь было решающим. Хотя на мой взгляд, Русаков всегда держит фигу в кармане.

Место Пельше занял Соломенцев. Человек как человек, не добрый, не вредный, во всем соблюдающий правило золотой середины.

А вот главным идеологом вместо Суслова был избран Зимянин. Я вздохнул и подумал: не лучший выбор, но лучший из худшего.

И очень порадовался за Капитонова, которого, наконец-то, избрали кандидатом в члены Политбюро. Иван Васильевич просто сиял. «Сбылась мечта идиота», — подумал я про себя, хотя за него был рад.

Кандидатом в члены Политбюро стал секретарь ЦК Долгих. Старый промышленник, старый специалист по экономике, старый волк. Человек на своем месте.

А вот на место Машерова, ушедшего с поста первого секретаря Компартии Белоруссии выдвинули Киселева Тихона Яковлевича. Но так решил сам Машеров. Я с ним был согласен, республика передана в хорошие руки.

Много вопросов вызвала кандидатура Инаури. Очень много. Но вслух никто не сказал ни слова. А я читал мысли: «Опять стариков тащим. Молодых почти нет», — думали люди в разных концах зала. Но, что удивительно, проголосовали единогласно.

Как ни странно, на своем месте остался Катушев, так же остался на своем месте — секретарем ЦК. Так же на своем месте остался и Кулаков. Я в очередной раз поразился политическому чутью Брежнева: не рубить с плеча, не выгонять человека за несогласие и резкие слова. Просто дать ему поработать, а заодно устроить некоторый «противовес» тому же Машерову.

«Политика — она такая…», — уже в который раз за эти дни подумал я. Меня, кстати, тоже избрали кандидатом в члены ЦК, к большому неудовольствию многих, причем негативные мысли в мою сторону лились с президиума. Многим действующим членам не понравилось, что мое присутствие, пусть даже без права решающего голоса, теперь неизбежно на заседаниях Политбюро. Кажется, предстоят очень интересные «разговоры».

Леонид Ильич поднялся.

— Итак, товарищи, мы избрали руководящие органы нашего Центрального Комитета, которые будут выполнять координирующие функции в период между Пленумами. Первый день работы завершен. Но, товарищи! Дело в том, что состав Центрального комитета обновился на сорок процентов. И многие из вас не очень знакомы друг с другом. Поэтому я предлагаю завтра продолжить работу нашего Пленума, но в более свободной, неформальной обстановке. Просто пообщаемся между собой, установим более близкие связи, найдем больше точек соприкосновения. Потому что ЦК — это рабочий орган, который должен планировать, координировать и анализировать всю деятельность нашей партии, всю жизнь нашей страны и всего международного коммунистического движения. Завтра в десять часов собираемся в этом же зале, все, кроме тех товарищей, которых ждут неотложные дела в их регионах. Вот товарищ Кунаев сегодня улетает, — еще раз повторил Леонид Ильич, посмотрев в сторону своего друга из Казахстана. — И еще многие руководители республик. На сегодня все, товарищи. До встречи завтра, в десять утра.

Когда я вышел из зала, меня остановил Удилов.

— Очень жаль, что вы сегодня не сможете задержаться еще на час-другой. Признаюсь, заинтриговали меня сегодня за обедом. Пытаюсь представить, что может испортить мне аппетит? — Вадим Николаевич выжидающе смотрел на меня.

— К примеру, операция ЦРУ, следствием которой станет как бы самоубийство полутора тысяч человек, граждан Соединенных Штатов Америки, которые собираются переехать к нам, в Советский Союз, — ответил я.

— Ключевое слово в данном блоке информации, как я правильно понял, «как бы»? — Удилов все понял с полуслова.

Я был уверен, что серьезный разговор у нас с ним по этому вопросу состоится обязательно, и в самое ближайшее время. И ситуация в Гайане для него точно не новость, и не секрет. И он, и я побеседовали бы прямо сегодня, но приглашение Леонида Ильича игнорировать нельзя.

Я простился с Вадимом Николаевичем и присоединился к телохранителям, сопровождающим Генсека к выходу. В машине ехал на откидном месте.

В своей квартире на Кутузовском Леонид Ильич очень редко беседовал о делах. Если в Завидово охота была тесно переплетена с работой, а в Заречье исключительно рабочая атмосфера, то в квартире Генсека было совершенно по-домашнему. И вел он себя здесь не как генеральный секретарь, а как обычный мужик, который вечером привел друга в гости — к вящему неудовольствию супруги.

— Виктория Петровна недовольно поджала губы и, сдержанно кивнув мне, сухо спросила мужа:

— Вы что, на Пленуме не наговорились?

— Витенька, мы тут ненадолго, — как-то сразу изменился Брежнев, просто перестав быть политиком и руководителем страны. Сейчас его легко можно было представить самым обычным обывателем, в трико и футболке, каких миллионы в нашей стране. Точно таким же.

Горничная подала чай.

— Почему отвлек тебя от семьи? Вот есть у меня сомнения некоторые, и как поступить просто не знаю. Как поступить с другом, который дорог, но который не прав? — будто размышляя вслух, произнес Брежнев, подумав: «Что делать с Бугаевым?»…

— Вы, так понимаю, о Борисе Павловиче? — все-таки уточнил я.

— Ты просто мысли читаешь, — он усмехнулся, но невесело.

— Если он просто не прав — простить, если он не прав в ущерб делу, то дело важнее, чем обиды и амбиции.

Я не думал, что действия по сворачиванию проекта Ту-144 уже идут. Как-то упустил эту тему, хотя и помнил, что решение было принято в конце мая.

— Вы же знаете, чем так недоволен Бугаев? — спросил я.

— Знаю, — ответил Леонид Ильич, — он сам мне рассказывал. Но мне хотелось бы твою версию услышать.