Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 21

Григорий Васильевич Романов был точно таким же, как на своих официальных фотографиях — холеным, красивым, с абсолютно чистой кожей и яркими голубыми глазами. В спокойном состоянии его глаза были настолько светлыми, что их голубизна поражала своей прозрачностью.

Но когда Романов был в ярости, он менялся. Светлый лик «доктора Джекилла» пропадал, и на его месте проявлялась мерзкая физиономия «мистера Хайда». На лице, будто на фотопленке, проявлялись следы пороков: нижняя губа выпячивалась, верхняя, наоборот, становилась тонкой ниткой. Лоб, абсолютно гладкий в спокойном состоянии, съезжался гармошкой. Ноздри раздувались и белели. Глаза будто темнели и под ними набухали мешки.

Сегодня нас встретил именно такой «Романов».

Григорий Васильевич обычно не выбирал выражений, устраивая разносы подчиненным. С вышестоящими, напротив, разговаривал сдержанно и корректно, но при этом без лести и подобострастия. Сегодня же, наорав на Мишина прямо с порога, он не смог остановиться, даже увидев за его спиной меня.

— Что вы тут вынюхиваете ходите⁈ — рявкнул он. — Что вы, думаете получится провернуть, как в Свердловске с Ельциным? Не выйдет! — он поднял руку и помахал перед своим лицом вытянутым указательным пальцем. — Я вам не Ельцин, я стреляный воробей, меня на мякине не проведешь!

— Григорий Васильевич, во-первых, успокойтесь. Все идет нормально. У вас прекрасные специалисты, которые занимаются организацией мероприятия. Само мероприятие пройдет на высоком уровне. Не понимаю, чем вызвана ваша агрессия? — я усмехнулся. — Может, вы предложите нам сесть, и мы вместе обсудим ситуацию?

— Хорошо, присаживайтесь, — буркнул Романов. — Я ведь давно за вами наблюдаю. Все ваши ходы вижу и просчитываю. Докладывайте.

— Докладывать будете вы, — тем же тоном ответил Романову. — И не мне, а Леониду Ильичу. Концерт состоится…

Романов наигранно расхохотался и перебил меня:

— Это мы еще посмотрим! У нас есть сведения, что готовится крупная провокация, поэтому концерт я отменяю.

— Странно, только что разговаривал с Блеером, и он не только не сообщил мне о возможных проблемах, но и уверил, что все тихо и спокойно в Ленинграде, — я пристально посмотрел на Романова.

Он скрестил руки на груди и откинулся глубже в кресло. Мысли его метались, он одновременно ненавидел Машерова, Брежнева, меня, но главной причиной его гнева было присутствие в кабинете Мишина: «При подчиненных он будет меня отчитывать, как мальчишку! Ни в грош не ставит мой авторитет. Потом будут говорить, что из Москвы приказали, я и сдулся»…

— Концерта не будет — и точка, — заявил он тоном, не терпящим возражений.

— А вы знаете, в Политбюро немножко другое мнение, — я улыбнулся. — Можно воспользоваться вашим телефоном?

— Да звоните кому угодно, думаете, я испугался? — Романов наклонился вперед и уперся ладонями в край стола. — Я самому Брежневу скажу, что концерта не будет!

Я усмехнулся, набрал номер, нажал кнопку громкой связи и дождался ответа.

— Андрей Михайлович, добрый день! — поприветствовал Александрова-Агентова. — Медведев. Соедините меня пожалуйста с Леонидом Ильичом.

— Володя, слушаю, — раздался в трубке такой знакомый голос. — Как там, в Ленинграде?

— Сыро, — ответил я, — но тепло. Тут с концертом сложности возникли. Не думаю, что Галине Леонидовне стоит ехать.

Романов побледнел, пальцы так крепко сжимали столешницу, что костяшки побелели. Он с ненавистью смотрел на меня, но отступать не собирался.

На Старой площади давно циркулировало мнение, что Романов заелся, что «барство» его уже переходит все границы, и что нужно подыскивать надежного человека на Ленинградскую область. И сомневаюсь, что он об этих слухах ничего не знает. Учитывая это обстоятельство, тем более не мог понять его позицию по организации концерта.

Когда Леонид Ильич попросил передать трубку Романову, тот сказал:

— Леонид Ильич, ожидается серьезная провокация на концерте. Поэтому я счел нужным концерт отменить.

— А Комитет у вас чем занимается? — строго поинтересовался Брежнев. — Носырев столько лет Ленинградским КГБ руководит, и никогда никаких проблем не возникало. Или у вас недоверие к руководству КГБ? — удивился Леонид Ильич. — Так давайте с Удиловым свяжемся, московских чекистов пришлем. Помогут.

После этих слов Романов подскочил, как ужаленный.

— Леонид Ильич, да какая помощь? Своими силами разберемся, — заверил он Брежнева.

— Я все-таки свяжусь с Даниилом Петровичем. Носырев, думаю, не откажется от помощи, — и Брежнев положил трубку.

Я отметил, что Леонид Ильич не попрощался с Романовым. Это знак. Обычно Брежнев был вежлив в деловых разговорах.

— Так что будем делать? — я внимательно смотрел на Григория Васильевича. — Концерт состоится?

— Состоится, — буркнул Романов и тут же оторвался на Мишине:

— А вы… чтобы без этих ваших штучек! Если что случится, шкуру спущу! Головой отвечаешь! Иди, работай, — последнюю фразу сказал уже спокойнее.

Мишина будто ветром сдуло. Мне с Романовым разговаривать было больше не о чем, но я все-таки уточнил:

— Какая информация поступила вам о возможных провокациях во время концерта? Мне необходимо ознакомиться и принять меры. Вы же понимаете, что мероприятие такого уровня должно пройти без инцидентов?

Романов устало вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня самым честным взглядом.

— Наши комсомольцы из обкома ВЛКСМ по своим каналам получили информацию, что в молодежной среде готовится празднование дня независимости Соединенных Штатов, — сообщил он. — А на концерт приедет из Москвы атташе по культуре из американского посольства. Так же будут присутствовать и сотрудники генконсульства США в Ленинграде. Представьте, что они подумают, если на концерте будут размахивать американскими флагами? Да даже не это главное, главное, что потом напишут о нашей стране в западной прессе. Кроме того, обязательно будут съемочные группы — как наши, так и иностранные. Кроме того, этот концерт — часть фильма. Вам этого мало?

— И все? — я удивился. — Кто мешает вам раздать зрителям советские флаги? Но это вы сами решайте.

Я попрощался и направился к двери. Не знаю, что заставило меня оглянуться. Романов, прищурив один глаз и подняв руку с вытянутыми указательным и средним пальцами, будто целился мне в спину. Когда я посмотрел на него, он смутился и спрятал руку под стол. Я, усмехнувшись, сказал:

— Удачи, — и сам поразился, как жестко это прозвучало.

В коридоре меня ждал Мишин. Он схватил мою руку, долго тряс ее и благодарил меня:

— Спасибо вам! Спасибо огромное! Это такое событие для города! Да и для страны!

Едва пробился сквозь его восторги — Мишин не сразу услышал мой ответ. В конце концов я выдернул свою руку из его горячих ладоней.

— Идите, работайте, Александр Иванович, — и подтолкнул его в сторону левого крыла.

Он едва не в припрыжку побежал по коридору к своему кабинету.

Я вышел на крыльцо и минут десять ждал, пока закончится дождь. Сильный, летний ливень с силой барабанил по крышам машин и автобусов. Кончился так же внезапно, как начался, оставив после себя лужи на чистом асфальте.

Посмотрел вверх. Небо, еще недавно хмурое, стало пронзительно-синим, с редкими белыми облаками. Яркое солнце, столь редкое для Ленинграда, сверкало, отражаясь в лужах.

От земли волнами поднималось тепло. Люди, прятавшиеся во время дождя под карнизами и на остановке, теперь высыпали на улицы. С них будто сбило пыль и вечную озабоченность горожан. Лица, казалось, стали светлее. Женщины сняли дождевики и улицы запестрели яркими пятнами летних платьев.

Стоял легкий городской гул: звук шин по мокрому асфальту, звук стекающей с крыш воды, смех и голоса прохожих, сигналы автомобилей.

Я не стал дожидаться троллейбуса и с удовольствием прошелся пешком. До Большого дома, как называли в народе здание КГБ, было не так уж и далеко — километра три, от силы.

Все-таки хорошо, что не стал сегодня брать машину. Ленинград — он неуловимо отличается от других городов страны какой-то особой деликатностью.

Вдруг ни с того, ни с сего вспомнилась песня из моего далекого прошлого (будущего?): «В Питере пить». Как не похож советский Ленинград на тот Питер из клипа на песню Шнура. Если у меня все получится, то этот город навсегда останется таким… атмосферным, что ли?

Но мечты и фантазии тем хороши, что подобны летнему дождику — налетят ненадолго и выветриваются, оставляя в душе светлую легкость.

В Большой дом вошел уже совсем в другом настроении. Быстро поднялся в приемную. Помощник Носырева попытался меня остановить:

— Даниил Петрович занят!

Не обращая на него внимания, сразу вошел в кабинет. Носырев и Блеер о чем-то совещались, наклонив друг к другу головы.

До меня донесся обрывок фразы Носырева:

— … Григорий недоволен.

И ответ Блеера:

— Да я все сделал, чтобы он домой отправился. Но въедливый, черт!

— Въедливый черт — это, видимо, я? — спросил, усмехнувшись.

Они замерли, но буквально на миг. В головах у обоих синхронно пронеслось: «Помяни черта — он явится». Сразу вспомнилась поговорка про дураков, у которых мысли сходятся. Но эти двое дураками точно не были. Напротив, передо мной сейчас сидели два гения аппаратных игр.

— Что вы, Владимир Тимофеевич, это мы о другом персонаже, — промурлыкал Блеер.

— Ну и во-первых, здравствуйте! — Носырев встал, протянул руку для рукопожатия. Я поздоровался.

— Очень сожалею, что не удалось поговорить с вами по прибытию, — продолжил Даниил Павлович. — Тогда бы, возможно, не произошло бы досадное недоразумение. Теперь вот придется принимать помощь от Удилова. Что ж вы, Владимир Тимофеевич, выставили нас в неприглядном свете?

— За это не меня, за это Романова благодарите, — ответил я, присаживаясь к столу. — Не далее, как утром. Вы, Владимир Николаевич, уверили меня, что ситуация вокруг концерта под вашим полным контролем. И что я слышу у Романова? Что готовится провокация и концерт отменяют.

— Что ж вы сразу не сказали, что Галина Леонидовна будет на концерте? — попенял мне Блеер.

— А что бы изменилось, если бы я сообщил? Она неофициальное лицо и не с визитом в ваш город, — я смотрел ему прямо в глаза, ожидая ответа.

Он отвел взгляд, и будто в сторону сказал:

— Многое.

— Пожалуй, только ваше отношение к моим словам и к моей персоне в вашей епархии… Больше ничего бы не поменялось, — я смотрел на них и не понимал, как можно быть одновременно и настоящими чекистами, преданными делу, и такими прожженными интриганами? Хотя… бытие формирует сознание…

— Хотелось посмотреть на вас в обычной рабочей обстановке. Хотя я знаю, что спокойствие в городе и области — это целиком и полностью ваша заслуга, — добавил я. — И очень хочу, чтобы так и оставалось. Поэтому прошу приложить все силы к обеспечению безопасности на мероприятии, — они молчали, казалось, внимательно слушали мои слова, но — я читал их мысли.

«Опять эти москвичи лезут во все дыры», — подумал Блеер.

Носырев был более конкретен в своих мыслях: «Придется провести зачистки. Нежелательных элементов выселить из Питера хотя бы на время проведения съемок. Эти американцы вот вообще тут не нужны. Жаль… очень жаль, что не удалось отменить этот геморрой. А ведь думал уже все, и Романова настроил так, что он о концерте и слышать не хотел».

— Что ж, приятно, когда собеседники понимают друг друга с полуслова, — я встал и, глядя на них сверху вниз, добавил:

— Так же попрошу прекратить заваливать специалистов моего управления разбором бытовых свар. У вас для этого есть партком. Всего доброго. Надеюсь, мне не придется еще раз приезжать в ближайшее время.

И вышел.

«Сука…», — донеслась до меня мысль, но кто именно подумал, не понял. Хотя — какая разница?

Вышел на стоянку перед Большим домом. Поднял голову вверх — действительно, большой. Восемь этажей здания возвышались над старыми домами дореволюционной постройки. Из кабинетов на восьмом этаже прекрасно просматривались традиционные для Ленинграда дворы-колодцы. С другой стороны здания открывался простор Невы. Место для здания КГБ было выбрано очень удачно, и построенный в тридцатые годы Большой дом, тогда принадлежавший ОГПУ НКВД прекрасно вписался в городской ансамбль.

В Ленинграде и в тридцатые годы, и сейчас популярен анекдот: «Какое самое высокое здание в Ленинграде? Большой дом — из его подвалов виден Магадан»…

Впрочем, этот анекдот будет популярен и в будущем. По крайней мере я его слышал году в две тысячи двенадцатом, в той моей жизни, которая сейчас все больше кажется сном.

возле служебной машины стоял хорошо одетый молодой человек — не тот, что встречал меня на вокзале, но очень похожий на утреннего. «Их на принтере, что ли, штампуют?», — подумал я, усаживаясь на заднее сиденье.

— На вокзал? — уточнил товарищ в костюме.

— В Пулково, — ответил ему.

В аэропорту, уладив с билетами, попытался вспомнить, что я сегодня ел. Получилось, что выпил только чашку кофе в «Сайгоне». Зашел кафе тут же, в Пулково-1. Пулково-2 еще строится, открытие только через два года.

Кафе приличное — не ресторан, конечно, но и не буфет типа забегаловки. В воздухе висит сигаретный дым, с кухни доносится запах жареной картошки и смешивается с ванильным ароматом сдобы.

Взял борщ и гречку с котлетой. Борщ в глубокой белой тарелке с зеленой надписью на бортике: «Общепит». Цвет борща приличный, насыщенный, сметаны тоже не пожалели. Попробовал. Горячий, на вкус вроде бы правильный, но без души. Однако после дня без крошки во рту — в самый раз.

Котлета солидная, подрумяненная, с поджаристой корочкой. Плотная, чувствуется хлеб и лук. Не шедевр. С гречкой сойдет. Еда простая, сытная, без изысков. Впрочем, здесь задача быстро накормить человека, а не удивить его составом блюда и подачей на стол.

За соседним столиком шумная компания провожала кого-то. Звенели рюмки, слышались тосты, обычные в таких ситуациях: «Ну, Вася, давай чтобы не последний раз виделись»…

Дальше два иностранца в непривычных для нас ярких спортивных костюмах ковыряли вилками неизбежное «яйцо под майонезом», с недоумением поглядывая на маринованные огурцы на краю тарелки. Усмехнулся, заметив нетронутые порции борща на их столике. Кстати, борщ с кислой капустой, так что не удивительно, что им не понравился.

Я с удовольствием съел и борщ, и котлету с гречкой. Выпил стакан чая, отметив, что он не только темный, но и крепкий. Пообещал себе, что по прилету в Москву обязательно поем нормальной, домашней еды.

Встал, поправил джинсовую куртку. Пора, вылет через тридцать минут.

Не стал проходить в общую очередь на регистрацию, зарегистрировал билет в комнате для командированных. Скоро сидел в самолете, пристегнув ремни и слушал миленькую стюардессу, которая приятным голосом инструктировала пассажиров.

Наконец, самолет разбежался по взлетной полосе и оторвался от земли. Через час буду дома…

В Шереметьево меня встретил Николай.

— Владимир Тимофеевич, за сутки обернулись! — лейтенант Коля расцвел такой радушной улыбкой, будто я его любимый родственник. Хороший парень. Простой. Дай Бог, чтобы не испортился на нашей работе.

— Домой или на Лубянку? — уточнил он.

— День был заполошный. Давай домой, Коля, — я сел рядом с ним, предварительно забросив чемоданчик на заднее сиденье. Пожалуй, только и пригодилось из него, что зубная паста с щеткой и мыло с полотенцем — утром, в поезде.

Пока ехали, думал о том, что дом без Светланы и девочек какой-то пустой. Даже Аська с ее радостным лаем не компенсирует их отсутствие. Соскучился по жене и девочкам. Но ничего, скоро приедут.

— Владимир Тимофеевич, завтра как обычно? — спросил Николай.

— Да, Коля, завтра рабочий день, — ответил ему и направился к подъезду.

Лифт поднялся с тихим гулом. Вышел на своем этаже, вставил ключ в замок, повернул привычным движением. Щелчок замка показался очень громким в тишине подъезда. Прошел в темную прихожую.

Пытаясь нащупать выключатель на стене, сделал шаг и вместо привычного коврика наступил ногой на что-то твердое, большое.

Я нажал клавишу выключателя и яркий свет ударил по глазам. Опустил взгляд. На коврике — мужские туфли. Большие, размер, примерно, сорок пятый, не меньше. Они стояли в моей прихожей прямо-таки по-хозяйски.

Я настолько удивился, что не сразу обратил внимание на то, что умная собачка Аська не выбежала мне навстречу и вообще не подала голос.