Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 3

Удилов молчал. Я тоже не спешил начинать разговор. Сидел, уставившись в окно на мелькающие деревья, фонарные столбы, дома. Все это скоро слилось в одну линию, став видеорядом для так же быстро несущихся мыслей Удилова. Удивительно, но сегодня мне в кои-то веки удавалось их читать! Да, за всеми параллельными потоками по-прежнему не мог угнаться, но основное улавливал. Не то Вадим Николаевич сегодня устал и размышлял медленнее обычного, не то у меня сегодня проявился скачок сверхспособностей. Видимо, дело в магнитных бурях или вспышках на солнце, подумал с иронией и сосредоточился на «чтении» мыслей председателя КГБ.

«И что мне с ним делать? — думал Удилов. — Как притормозить? Но ведь прав, Медведев. И как он быстро раскопал то, чем мои аналитики занимались почти год. Буквально за пару недель пришел к тем же выводам и немедленно начал действовать. Вольский уверен в собственной безопасности, безликость — отличная защита. Если бы мы не раскололи Ельцина, вряд ли бы фамилия Вольского вообще всплыла в деле с попыткой взрыва на АЭС. Но интрига достойна гения. Особенно с Мясниковой. Так обработать Сахарова»…

Проехали мимо Останкинской телебашни по улице академика Королева и остановились у шестиэтажки из серого кирпича. Мы с Удиловым прошли через арку во внутренний двор и Вадим Николаевич уверенно направился к подъезду. Рванул дверь на себя и, повернувшись к прикрепленным, распорядился:

— Останьтесь здесь. Ты за мной, — махнул рукой адъютанту.

Когда поднимались по лестнице, Удилов глянул вверх и, заметив там движение, хмыкнул:

— Никуда без них. Бдят.

— ЧК не дремлет, — не очень удачно пошутил я.

Остановившись у двери на третьем этаже, председатель Комитета забрал у поднимавшегося следом адъютанта большой пакет из коричневой шуршащей бумаги — в таких на рынках упаковывают фрукты на рынке.

— Звоните, — сказал он и я нажал кнопку звонка.

Дверь открыл высокий, крепкий, сухой старик. Одет по-домашнему — спортивные штаны и фланелевая рубаха. На ногах самые обыкновенные тапочки. Не таким я представлял себе легенду советской разведки. Сколько ему сейчас? Лет семьдесят, как Леониду Ильичу?

— О, Вадик, давно не заглядывал к старикам, — воскликнул Судоплатов, запуская нас в широкую прихожую.

— Эмма! — крикнул он. — Ставь чайник, у нас гости.

Пока мы разувались, мимо нас на кухню прошла высокая худая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старушкой. На ней были серые брюки и тонкий свитер с высоким воротником. На груди — тонкая серебряная цепочка с круглым чеканным кулоном, на плечах наброшена шаль. Жена Судоплатова выглядела собранной, скупой в движениях и неулыбчивой, в отличии от супруга.

— Опять коньяк? — поджала губы хозяйка. — После двух инфарктов и инсульта? Вадим Николаевич, я откажу вам в гостеприимстве, если вы по-прежнему продолжите нарушать мои правила и срывать диету Павла Анатольевича.

Она поджала губы и, прищурив глаза, строго посмотрела на гостя.

— Что вы, Эмма Карловна, — Удилов развел руками, потом спохватился и сгреб с тумбы пакет. — Только хороший чай, очень хороший! И остального понемногу, но ничего слишком вредного — диета не пострадает.

— Тапочки наденьте, — распорядилась жена Судоплатова, забрав у Вадима Николаевича пакет с гостинцами.

Удилов первым прошел в гостиную. Я шагнул следом за Удиловым и утонул в густой смеси запахов: запах старых книг, который ни с чем не перепутать, к нему примешивался едва уловимый аромат воска, которым натирали мебель. Так же пахло лекарствами от сердца — кажется, корвалолом.

Порядок в комнате был идеальным, выверенным до миллиметра, но мне показалось, что это не столько отражение личности самого Судоплатова, сколько его супруги. Крепкая рука Эммы Карловны чувствовалась во всем, в симметрично висящих на стенах картинах, в темах и цветовой гамме этих картин, в тяжелых занавесках и обивке кресел. Но комната производила невероятное впечатление гармонично организованного пространства.

Справа у стены стояли стеллажи с книгами. В центре комнаты, под лампой с большим зеленым абажуром, обычный письменный стол, на нем пишущая машинка. На столе строгая организованность: стопки бумаг, книги с заложенными в них вкладками, несколько карандашей в высоком стакане. Ни пыли, ни беспорядка.

Павел Анатольевич уселся в свое знаменитое коричневое кресло, к боковушке которого была прислонена трость с обычной, загнутой крючком, ручкой — молчаливое напоминание о годах, проведенных в камере Владимирского централа.

В самой позе старого разведчика не было ни намека на подорванное здоровье. В его взгляде, в энергичном повороте головы ни тени упадка духа.

За креслом карта мира, растянутая на большом деревянном планшете. И даже беглого взгляда хватило, чтобы понять — это не дань прошлому, а по прежнему рабочий инструмент. Флажки, пометки, чье значение известно только автору, приколотые английскими булавками записочки.

Эта большая комната походила, скорее, на штаб. Уже не тот, откуда отдавались приказы, но все же… И наш приход был не визитом в забвение, а действительно встречей с живой легендой.

По крайней мере для меня Судоплатов был легендой. Удилов же чувствовал себя здесь как дома. Он прошел ко второму креслу, сел. Я отметил расслабленную позу Вадима Николаевича.

Я же устроился на стуле с высокой спинкой, предварительно придвинув его к журнальному столику, который занимал небольшое пространство перед креслами.

— И что стряслось на этот раз? — вопросительно подняв густые черные брови, поинтересовался Павел Анатольевич. — А? Кто-то из подчиненных отличился?

— Да вот, герой, — Удилов кивнул в мою сторону. — Но это потом. Сначала хочу сообщить, что секретариат подготовил указ о восстановлении вас в звании генерал-лейтенанта и возвращении всех государственных наград в связи с реабилитацией.

Я удивился. Вон как оказывается? Ходили слухи, что реабилитировать Судоплатова готовились еще по распоряжению Леонида Ильича Брежнева, но сначала смерть Генсека, потом Андропов и дальнейшая чехарда событий, той жизни, где я был Владимиром Гуляевым, как-то отодвинули полную реабилитацию разведчика на долгое время.

— А смысл? — Судоплатов раскинул руки в стороны. — Награды, звания, статус — все это такие мелочи по сравнению с успехом операции.

— Смысл в генеральской пенсии, в выплатах за потерю здоровья и еще много всего, — сухо заметила Эмма Карловна, которая в этот момент вошла в комнату с подносом в руках.

Она поставила на стол чайник, чашки, вазочку с вареньем, судя по виду, вишневым. Строго взглянула на супруга и вышла. Я смотрел ей вслед, поражаясь царственной осанке этой женщины. Таких, как она, не могут сломить никакие беды. Впрочем, как и самого Судоплатова, который смотрел вслед жене с теплотой и нежностью.

«Несгибаемые люди, таких сейчас почти не осталось», — подумал я.

— Я вот сейчас слежу за ситуацией, — задумчиво произнес Судоплатов, когда закрылась дверь за его женой. Он кивнул на карту позади себя:

— И ситуация меняется как по мановению волшебной палочки. Словно есть неучтенный фактор, и я не могу его вычислить.

— А вычислив, что бы сделали? — я не удержался от вопроса.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Владимир Медведев, молодой и рьяный. Не самое лучшее сочетание качеств для исполнителя. Но очень продуктивное для руководителя. Умение принимать быстрые решения и брать на себя ответственность в наше время коллективных решений дорогого стоит. А что сделал бы я… — Павел Анатольевич поднял руки и развел их ладонями вверх — он вообще много жестикулировал, когда говорил. — Ничего. Я вообще ничего никогда не делал без санкции высшего руководства. Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна. И вопрос здесь не только в разделении ответственности. Вам рекомендую запомнить это, молодой человек. С шашкой наголо в кавалерии хорошо, у нас основная работа делается в кабинетах.

Я хмыкнул, подумав о «знаменитом» ледорубе для Троцкого и коробке «конфет», которую Судоплатов лично преподнес Евгену Коновальцу.

— Сейчас времена не те… — Судоплатов правильно истолковал мою реакцию. — Тогда шла война и методы были военные.

— Она и сейчас идет, — заметил Удилов, — только холодная.

— Это для политиков «холодная», а для нас, Вадим, она самая что ни на есть горячая. Рвануло бы в Заречном на Белоярской АЭС, про холодную войну и не вспомнили бы. Но, ты же пришел не за этим?

Судоплатов смотрел на Удилова таким взглядом, каким преподаватель смотрит на талантливого студента, на которого возлагал большие надежды, и «ученик» их действительно оправдал. Интересно, насколько я верно оцениваю их отношения?..

— Вы правы. Сейчас я на полшага от того, чтобы тоже преподнести «подарок» одному товарищу… — Удилов вздохнул. — Нельзя, но… Никак не могу его подцепить. Хотя это мои сложности, а сейчас у меня вопрос более практического характера. Оперативный псевдоним «Сапожник» вам о чем-нибудь говорит? В архиве нет ни одного упоминания о нем.

— Эмма! — крикнул Павел Анатольевич. — Зайди, пожалуйста!

Через минуту Эмма Карловна открыла дверь и прислонилась к косяку, ожидая вопроса. В ее тонких пальцах дымилась папироса. Круглые серые глаза на скуластом лице смотрели с вопросом.

— Эмма, насколько я помню, оперативный псевдоним Сапожник не использовался в Конторе. Однако, вопрос: у тебя нет никаких ассоциаций со словом «сапожник»? Подумай, может ты вспомнишь? — мягко спросил Судоплатов.

— Стареешь, — сухо заметила Эмма Карловна и, не давая супругу возразить, сообщила:

— Симон. Сапожник Симон, которого казнили вместе с Робеспьером, — она положила дымящуюся папиросу в небольшую керамическую пепельницу, которую держала во второй руке. Молча покачала головой и снова ушла по своим делам, притворив за собой дверь.

— Симон… — Павел Анатольевич нахмурился. — Что ж, могу порадовать: вас ждут большие неприятности. Это не оперативный псевдоним. Это кличка. И в архиве вы на него точно ничего не найдете. Лживая изворотливая сволочь во всем, но хозяину предан, как пёс. Вопрос в том, кто сейчас его хозяин?

Судоплатов налил себе чая, поднес к лицу и втянул носом парок, который поднимался над чашкой:

— Хороший чай, настоящий. Спасибо, Вадим.

— Не за что, — ответил Вадим Николаевич.

Я знал, что Удилову надо быть в десяти других местах в это время, но он не торопил старого разведчика, лишь иногда выдавал свое нетерпение, когда размешивал сахар — постукивая ложкой по чайной чашке.

— Так понимаю, наследство Серова? — все-таки не удержался он от вопроса.

— Именно так. Симон… Прозвище, скорее, от противного. Тот сапожник Симон был человеком кристальной честности. За что, собственно, и поплатился головой. А этот… абсолютно беспринципная тварь. Не думал, что он еще жив. Я сам-то в живых почему остался? Умело лавировал между Маленковым, Хрущевым и Молотовым. Благодаря этому удалось спасти также Наума Эйтингона и Майрановского. Все время заключения я держал руку на пульсе. Как раз в то время в спецпсихбольнице находился. С пятьдесят четвертого симулировал сумасшествие. Там и режим был мягче, и со свиданиями проще…. А в пятьдесят пятом… Впрочем, дело гладиаторов помните?

Он наклонился, поставил чашку на столик, снова откинулся на спинку кресла. Удилов кивнул, я на автомате тоже. Вадим Николаевич удивленно глянул на меня, вопросительно подняв бровь.

— Архив Митрохина, — я почти не соврал, в архиве Митрохина действительно были записи по делу гладиаторов, но я знал о нем из других источников. Слухи ходили в Комитете на всех уровнях. Не говоря уже о том, что в том будущем, которое я уже один раз прожил, об этом деле не писал только ленивый.

— Так вот, говорить ничего не буду, сами знаете, какие люди там были замешаны. Хочу только напомнить о той дамочке, которая подняла шум. Имя у нее забавное — Зинаида Лобзикова. Так вот, дама не понимала ни намеков, ни прямых просьб, ни угроз… — и ее убрали. Помните, как?

— Случайное нападение, грабитель придушил ее и сломал шейный позвонок. Она благополучно скончалась в больнице, спустя неделю, — ответил Удилов.

— Все так. Почерк знакомый. Знаете, как надо душить, чтобы… — Судоплатов вздохнул, — вот так вот, и не до конца, и все-таки с летальным исходом? Я еще тогда подумал, что знакомый почерк. Симон работал на Серова еще с военных времен. Выполнял всякие… гм… деликатные поручения. И действовал исключительно по его указанию, другого начальства у Симона не было. А Серов был лично предан Хрущеву…

Павел Анатольевич вроде бы смотрел на Удилова, но при этом каким-то непостижимым образом умудрялся пристально наблюдать за мной.

— Так вот, — продолжил он, — Никита Сергеевич свои задачи выполнил, бордель прикрыл, «соратников» приструнил, виноватого назначил, — здесь у Судоплатова на лице появилась брезгливая гримаса. — Хрущеву не нужно было, чтобы дело расползалось дальше. Главного заявителя… заявительницу, которая никак не хотела успокаиваться, просто убрали. Когда Серова сняли, Симон пропал. Прошел слух, что его физически устранили, и это никого не удивило — он слишком много знал.

Павел Анатольевич взял трость, встал, потянулся свободной рукой к стеллажу. Снял с полки обычную канцелярскую папку и, вернувшись в кресло, передал Удилову.

— Возвращаю, — сказал он протягивая Вадиму Николаевичу папку, на которой я заметил знакомый цветной ярлычок. — Я ознакомился с экспертизой из Свердловска, копию которой ты мне принес в прошлый раз — почерк тот же. Перелом шейного позвонка и имитация повешения. Даже если бы того начальника арсенала вытащили бы из петли еще живым, вряд ли бы он что-нибудь смог бы сказать.

— Спасибо, Павел Анатольевич, — Удилов встал, — вы очень нам помогли.

— Обращайся, Вадим, всегда рад. Я очень хорошо помню добро, — он как-то по-отечески улыбнулся Удилову. — И совет… если Симон жив, то ловите его на живца. По другому никак его не вычислить.

Я тоже искренне поблагодарил Павла Анатольевича и мы с Удиловым, распрощавшись, ушли.

В машине Вадим Николаевич молчал, по-прежнему оставаясь погруженным в свои мысли. Я не торопился с вопросами, хотя их накопилось немало.

— Останови, — вдруг сказал он шоферу и обратился ко мне:

— Погода стоит прекрасная. Давайте немного прогуляемся, Владимир Тимофеевич? — предложил он.

Мы с Удиловым вышли к Останкинскому пруду. День клонился к вечеру, но солнце еще пригревало. Воздух был теплым, пахло мокрой землей и талым снегом, небольшие грязные островки которого еще кое-где виднелись. Голые деревья отражались в воде.

Я смотрел на ивы, почки уже готовились выпустить листья. Конец рабочего дня, но кругом пустынно и тихо. Подошли к ряду скамеек, окрашенных в красно-коричневый цвет.

Вадим Николаевич присел, я опустился рядом. Сидели, молча смотрели на воду. Издалека доносился шум машин. В небе пролетел самолет, оставив длинный инверсионный след. В остальном тишина, и если бы не замершие неподалеку фигуры прикрепленных Удилова, то нас можно было бы принять за двух друзей, которые беседуют о своих делах, делятся радостями и бедами. Но разговору было далеко до дружеского, как бы это не выглядело со стороны.

— Владимир Тимофеевич, у меня к вам один вопрос… — не глядя на меня, тихо произнес Удилов. — Зачем вы принесли мне дневники Вольского?

— Исключительно в информативном ключе. Этого товарища не подцепить никаким образом, — честно сказал я. — Понимаю, любой адвокат в три хода докажет, что такие дневники — это не улика. И что Вольский, например, писал фантастический роман, и вообще это литературные «изыски» графомана. Законно к нему никак не подберешься, вообще никаких претензий нет. Как я предполагаю, Борис Ельцин тоже не сказал ничего вразумительного, иначе Вольский полетел бы не в командировку, а отправился бы в СИЗО. Пока идет следствие, привыкал бы к нарам.

— Пока все правильно, — заметил Удилов. — Следующий вопрос…

Он немного помолчал с видом экзаменатора, собирающегося «завалить» студента и спросил, что называется, «в лоб»:

— Вам надо убрать человека. Вы, Владимир Тимофеевич, точно знаете, что человек этот — враг, который не остановится не перед каким преступлением. Ваши действия?

Я улыбнулся. Теперь понятно, зачем он «пригласил» меня к Судплатову. Чтобы я вспомнил «ледоруб для Троцкого», «конфеты для Коновальца»…

Ну-ну, уж со мной-то Удилов мог бы обойтись без провокаций. Неприятно покоробило такое отношение. Поэтому ответил на этот раз «правильно» — словами Судоплатова:

— Инициатива в нашем деле не просто наказуема, она смертельно опасна.

— Хорошо, что вы это понимаете, Владимир Тимофеевич, — очень серьезно сказал председатель Комитета госбезопасности и повторил вопрос:

— Но все-таки, вам надо убрать Вольского. Ваши действия?