Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 26

Я прошел в здание вокзала. По лестницам поднялся на самый верх, вдоль огромной, в три этажа, стеклянной арки. На самом верху толкнул неприметную дверь с табличкой «Служебное помещение».

Каморка небольшая — два на два метра, заставлена аппаратурой. Окно — вершина стеклянной арки, самый маленький ее фрагмент на самом верху. Прекрасный обзор на весь перрон.

За столом майор Костенко. Давно его не видел, еще со времен предотвращения пожара в гостинице «Россия». Отметил, что он за эти два года постарел, виски совсем седые.

— Владимир Тимофеевич, рад вас видеть! — он встал из-за стола и протянул мне руку.

— Расскажите, как ситуация? — спросил его.

— Посмотрите на перрон. Видите наших ребят? — вопросом на вопрос ответил Костенко

— Нет, — я действительно не заметил парней из наружки, как не старался рассмотреть их в толпе.

— Молодцы парни, грамотно работают, — Костенко был доволен, как кот, наевшийся сметаны.

— Смотрю, у вас тут оптика отличная, — я подошел к самому стеклу, попутно отметив, что пост организован грамотно.

— Это? — майор презрительно скривился. — Старьё. Каменный век. Все можно на помойку вынести. Давно надо было весь перрон камерами оборудовать и связь сделать миниатюрной у каждого оперативника. Кстати, вот ваша — Джоан, — и он кивнул в сторону первого вагона.

Я присмотрелся. Внизу торопливо шла хрупкая молодая женщина в джинсах и ситцевой разлетайке. На шее — несколько шнурков с бусинами и медальонами, в ушах массивные аляпистые серьги. Запястья скрыты браслетами, тонкими, но в таком количестве, что наверняка стучат, как погремушка при каждом движении. Рядом с ней молодой человек с длинными волосами, стянутыми повязкой — хайратником.

— Длинноволосый — это наш переводчик. Пришлось снять его с серьезного дела, чтобы поставить рядом с американкой человека в подходящем образе. А вот сразу за ними наш опер идет. Видите? — и Костенко с законной гордостью посмотрел на меня.

— Который из? — уточнил очень сухо. — Мы здесь не в «Угадайку» играем.

— Вот сразу за Джоан плотный командировочный с объемистым портфелем. И чуть впереди парочка влюбленных — тоже наши опера. Все под контролем.

«Командировочный» был настолько естественен, что не знай точно, никогда не заподозришь в нем сотрудника органов. Лысинка, пивное брюшко, раздутый портфель. Он то и дело вытаскивал платок и протирал затылок и шею. Иногда останавливался и смотрел на часы, и в свете фонарей я прекрасно рассмотрел его. Обычная внешность, такого вряд ли вспомнишь или выделишь из толпы.

«Влюбленные» были тоже не вызывали подозрений. Парень в легких светлых брюках, белой рубашке и светлой шляпе обнимал за талию высокую девушку с длинными волосами, собранными в пышный хвост. Девушка иногда склонялась к своему спутнику, что-то говорила, тот смеялся, закидывая голову назад. Вещей у них было немного — небольшая спортивная сумка у него, и обычная женская сумочка у нее.

— А вот и Галина Леонидовна со свитой, — сообщил майор.

— Вижу, — кивнул я.

Свита была действительно серьезная, не думал, что прежние «друзья» по большим пьянкам все еще рядом. Нескольких я точно узнал — сам выбрасывал их из Галиной квартиры. Вот того «художника» с бледным лицом я точно помню. И тех двоих, в джинсе — они покинули квартиру последними, перед тем, как я спустил с лестницы Буряцо.

Галина Леонидовна выделялась среди сопровождающих тощих «мальчиков» и худосочных «девочек», как ледокол «Ленин» среди катеров.

— Внимание… — Костенко, предупреждая, поднял руку, — сейчас наш оперативник включит направленный микрофон.

И тут же из динамиков раздался многоголосый шум — стук проходящего маневрового тепловоза. Крики носильщиков, перебор гитарных струн студенческой компании, которая двигалась метрах в пяти от толпы сопровождающих дочь Леонида Ильича.

— Ну. Всё прощаться не будем, — послышался голос Галины Леонидовны. — В воскресенье нас в Ленинграде догоните.

И тут же в унисон возгласы:

— До встречи, Галина Леонидовна!..

— Мы на машине еще обгоним вас!..

— Зря с нами не поехали…

— Значит на Дворцовой в шестнадцать часов?..

Майор Костенко протянул мне небольшой портсигар. Я открыл и посмотрел — система знакомая. Достал наушник — беспроводной, обычная темная «таблетка».

— Чувствительность прекрасная, — заметил Костенко. — Запись идет. Наша отечественная разработка. Но скопирована с штатовской. Технику обновлять нужно. Я уже давно говорил и ещё раз повторюсь, нельзя работать как в шестидесятые годы. Хорошей дороги, товарищ Медведев! — пожелал он и подумал: «Надо же, генерал-майор, приближенный к Генеральному секретарю, а не выделывается, не рычит, не строит из себя большого начальника».

Я пожал майору руку и быстро покинул «техническое помещение».

На перроне поискал глазами оперов наружки, бригада должна быть из двенадцати человек. Но кроме тех троих, что показал мне Костенко, никого не обнаружил даже своим опытным взглядом.

В первом вагоне проводник в форменном пиджаке и фуражке с красным околышем предупредительно проводил меня в купе, которое находилось между тем, что заняла Джона Боэз, и тем, в котором расположилась Галина Леонидовна с приятельницами.

Дверь в купе была открыта и я, проходя мимо, заглянул поздороваться:

— Галина Леонидовна, добрый вечер! Дамы, мое почтение!

Наталья Федотова кивнула, а вторая — шикарная брюнетка, не смотря на поздний час, с хорошей укладкой и «боевым» макияжем — протянула мне руку для поцелуя.

— Как редко сейчас можно встретить женщину, которая протягивает руку ладонью вниз, — я наклонился для символического поцелуя и тут же поднял голову.

— Вам здесь не тесно? — поинтересовался, стараясь не сильно грубо освободить пальцы, но приятельница Галины Брежневой — Виктория Суханова — крепко держала мою руку.

— Какая сильная, мужская рука, — с томным придыхом произнесла она. — Какие интересные линии, особенно, линия жизни!

— Так почему вы в купе втроем? — я все-таки осторожно освободил свою ладонь из цепких, унизанных перстнями, пальчиков кинодивы.

Я ее помнил по своей прежней жизни, правда уже очень пожилой, но отчаянно молодящейся. Виктория Лазич — фамилию Суханова она сменит на более благозвучную. Она достаточно часто появлялась в различных ток-шоу на телевидение и, не смотря на солидный возраст, каждому было понятно, что женщина в молодости считалась первой красавицей. Я тогда тоже так думал, однако даже представить не мог, что настолько! Нет, я конечно, видел фотографии этой артистки в молодые годы, но они не передавали и сотой доли той ошеломляющей притягательности.

— Вика, не трать время, — скривилась Галина Брежнева. — Володя у нас верный, как лебедь. Его «облико морале» не пробить даже твоим отрепетированным взглядом, — Федотова после Галиных слов прыснула, и Суханова обожгла ее взглядом, полным неприязни. — Владимир Тимофеевич, мы сейчас посидим немного, поболтаем о своем, женском и спать, — сообщила Галина.

— Если что, я в купе еду одна, — как бы невзначай, заметила Виктория. — А Наташа с Галкой здесь.

— Доброй ночи, — я улыбнулся Галине, кивнул ее подругам и аккуратно притворил за собой дверь, не ответив на недвусмысленный намек Виктории.

Прошел на свое место. В СВ купе двухместные, но у меня не было соседа. Я бросил чемоданчик на свободную полку, достал портсигар и, открыв его, воткнул наушник в ухо. Вот интересно, мысли я могу слышать сквозь стену купе, а разговоры — увы, нет.

— С ним вообще можно роман закрутить? — раздался в наушнике сочный голос Виктории.

И тут же ее мысли: «Дядя Михо сказал, что, либо я с Медведевым в постель буду ложиться, либо с ним. Как отвертеться?»

— А что ты за секрет обещала рассказать? — голос блеклый, это спросила Наталья.

Вот интересно, у Натальи Федотовой очень богатый голос и яркая внешность — на сцене или на экране, а в обычной жизни она почему-то становится абсолютно серой мышью, будто без роли не знает, как себя вести.

— Михаил Порфирьевич обещал мне к концу августа подарить ожерелье. Якобы то, которое носила Мария-Антуанетта, из-за которого разгорелась французская революция, — в голосе Виктории слышалось превосходство, но мысли ее были не так радужны: «Удавится, старый жмот. ему бы только положить под стекло и любоваться. У него что дом, что квартира так упакованы, что в музей можно не ходить. Но я хоть померить выпрошу все равно, такую красоту даже просто в руках подержать — и то приятно»…

— Ну-ну, — хмыкнула Галя, — а привези-ка ты мне, кузнец, черевички, какие сама царица носит! — и расхохоталась. — Все, девочки, давайте спать. Завтра денек еще тот будет.

— Да ну. Рано еще, — возразила Виктория. — У меня есть бутылочка хорошего грузинского вина. «Киндзмараули». И не заводское, с личной винодельни Михаила Порфирьевича. Может, посидим?

— Ну ты и предложила! Я не пью, а у Наташки аллергия на спиртное. Ей твоего «Киндзмараули» ровно три капли хватит, чтобы загреметь под капельницу.

— Галь, а все-таки, этот бравый генерал действительно так неприступен? Ох. Я на него как гляну, так сердце удары пропускает. Такой мужчина! — и Виктория очень натурально вздохнула, подумав при этом: «Все они козлы».

Я усмехнулся. Актриса, что тут сказать?

— Ладно. Девочки, я в туалет. Давайте тут не засиживайтесь, — и тут же послышался звук открывающейся двери.

— Я с тобой, Галь, — услышал тусклый голос Натальи.

Так, Виктория осталась в купе одна. Послышался шум, звон посуды, и следом мысли: «А Наташеньку мы с хвоста скинем. Под капельницу, дорогуша, пойдешь. Ты у нас чаёк любишь». И звук льющейся жидкости.

Добавила вино в чай? Интересная у них дружба, — подумал я.

Прошел к проводнику и попросил забрать стаканы из купе Галины Леонидовны.

— Конечно, конечно, — поторопился ответить проводник и тут же спросил:

— А почему кнопкой вызова не воспользовались? Я бы быстро все исполнил.

— Как-то и позабыл, и размяться захотелось, — ответил ему.

Пока шел к себе, столкнулся с «командировочным» — он курил в тамбуре. «Влюбленные» в следующем купе от Джоан Боэз перебрасывались репликами при открытых дверях. Интересно, кто у нас здесь с направленным микрофоном ведет запись? Ведь и мое купе прослушивается. И тоже под запись. Обратная сторона моей службы — полная прозрачность.

Не ложился. Подождал, пока Виктория пройдет мимо моей двери, пока стихнут разговоры Галины Леонидовны и Натальи Федотовой, и только тогда вышел в коридор.

Стука колес в вагоне почти не слышно, сам вагон покачивается только слегка, почти неуловимо. Прошел к купе, в котором ехала американская певица и осторожно постучал.

Переводчик, открыв двери, кивнул и бросив на меня внимательный взгляд, пригласил войти. Представил меня певице, «не забыв» упомянуть мое звание и должность. Джоан вскочила разъяренной тигрицей и что-то быстро заговорила на английском.

Переводчик вздохнул, подумал: «Наличие таланта не предполагает наличия мозгов, еще бы генерал у нее интервью брал, дура». Ответ певицы он перевел, сильно подкорректировав — уж что-то, а «факин шит» я понял без переводчика.

— Джоан сказала, что ей не о чем говорить с вами, что вы агент КГБ и она прямо сейчас заявит протест через Генеральное консульство Соединенных Штатов в Ленинграде. А если вы журналист, то она согласно контракту, не уполномочена давать интервью и все вопросы к принимающей стороне и ее продюсеру, — и парень посторонился, пропуская меня в купе.

Прошел, сел напротив Джоан, положил на стол папку.

— Прошу прощения за столь позднее вторжение, но нам известно, что вы были в Москве не совсем легально и встречались с Андреем Сахаровым.

Я ждал перевода, но Джоан неожиданно ответила сразу, на русском. Говорила с сильным акцентом, но вполне связно:

— Я есть встречаться с Нобелевский лауреат. Я есть свободный гражданин свободный страна. Я дам слова защищать его жена отважный Хелен Боннэр!

Не стал ей отвечать. Просто открыл папку и выложил перед Джоан фотографии. По одной, чтобы она успевала их внимательно рассмотреть.

— Вы, видимо, не знаете, что защищаете преступницу, которая сотрудничала с фашистами и армией генерала Власова? — я посмотрел на переводчика и тот быстро заговорил на английском.

Пока Джоан рассматривала фотографии, я рассказывал о Ларисе Постниковой. Парень переводил, все больше мрачнея. Он стоял возле столика и не сводил глаз с фотографий.

Лицо Джоан приобрело растерянное выражение. Она растерянно произнесла:

— Я есть отшень, отшень подумать…

— Подумайте, — согласно кивнул, собрал фотографии в папку. — Иначе каждое ваше слово со сцены очень негативно отразится на вашей репутации. Как думаете, ваши поклонники будут рады узнать, что вы поддерживаете военную преступницу?

Дождался перевода, попрощался и вышел. Даже если Сахаров каким-то чудом покинет Москву и доберется до Ленинграда, вряд ли Джоан Боэз будет рисковать, публично высказываясь по поводу его ситуации.

У себя в купе вытянулся на постели и закрыл глаза. Все, до утра сплю. Галина Брежнева верно сказала, завтра предстоит сумасшедший день.

Мечты, мечты — отдохнуть не получилось. Я только хотел встать, раздеться, как в дверь постучали. «Еще ни один мужик не смог устоять передо мной, и этот не исключение. Особенно, если у него такая тусклая жена», — донеслись до меня мысли Виктории.

Я усмехнулся. Что все эти «эффектные и неотразимые» так думают о моей Светланке? Она куда красивее их всех, вместе взятых. Та же Виктория Суханова. Вроде бы лицо — хоть картину с нее пиши, а какая-то темнота просвечивает.

Я открыл дверь и пригласил актрису войти.

Она уже переоделась, довольно легкомысленный халатик, явно на голое тело. Почему-то вспомнил Никулина с его бесподобным: «А точно такой же, только с перламутровыми пуговицами есть?» — и рассмеялся.

Виктория не растерялась.

— Поделитесь, что вас так развеселило, товарищ генерал? — она прошла к диванчику, села так, чтобы полы халата открыли ноги до бедра. — Или, можно называть вас Владимиром?

— Если разговор будет доверительным, то можете звать Володей, — разрешил ей, усаживаясь напротив.

— А вам можно доверять? — томным голосом поинтересовалась красавица.

Я мысленно ей аплодировал — мастерица экспромта. Но и я не лыком шит, ответил ей в тон:

— Разве кто-то сможет причинить вред такой красивой женщине? Я уверен, что каждый мужчина мечтает причинить вам пользу.

— «Причинить»? — переспросила она и подумала: «А ты не так прост, зайчик».

Я едва не рассмеялся, «зайчиком» меня еще никто не называл, никогда. Даже мысленно!

Виктория смотрела на меня таким взглядом, что любой другой на моем месте уже бы валялся в ногах, вымаливая хотя бы поцелуй. Эх, вика, Вика, у меня задача посерьезнее твоей: мне надо разговорить тебя так, чтобы ты вслух ничего не сказала, но подумала обо всем, что мне нужно узнать. В частности, когда придет груз Георгадзе.

Я нажал на кнопку вызова. Через пару минут в двери постучал проводник.

— Входите! — пригласил его и сразу сделал заказ:

— Даме шампанского и?..

Вопросительно посмотрел на Суханову.

— И шампанского, — продолжила она и рассмеялась — низким, грудным смехом.

Проводник почему-то покраснел. Щеки его приобрели тот же оттенок, что и околыш его фуражки.

— Мне сто граммов коньяка и что-нибудь закусить. Сыра, колбасы. Да, лимончик не забудьте порезать, — продиктовал заказ и незаметно положил под язык таблетку, благо, заранее приготовил ее.

Виктория не обратила внимания на мое движение, она строила глазки проводнику, тот не мог сдвинуться с места. «Как кобра смотрит, — думал он. — Когда в Узбекистане служил, также замер перед змеей».

Интересно, была бы кинодива так уверена в своей неотразимости, если бы могла читать мысли мужчин. «Еще один дурачок поплыл», — подумала она, не подозревая об истинных причинах ступора, охватившего проводника.

Я встал, помог человеку — подтолкнул его к двери. Тот вздрогнул и поспешил ретироваться.

Открылась дверь в купе — с другой стороны от того, что занимала дочь Брежнева. Выглянул Богомолов.

— Владимир Тимофеевич, у вас все в порядке? — поинтересовался он.

— Все хорошо, Владимир Викторович, — я прикрыл дверь в свое купе и подошел к нему.

— Виктор, вы завтра… точнее, уже сегодня, повнимательней. Особенно следите за подругами и за тем, что пьет Галина Леонидовна, — предупредил его.

— Понял. Спасибо! — ответил Богомолов и тут же скрылся в купе.

Все правильно, телохранители вообще стараются не «отсвечивать». Подошел проводник. Я взял у него поднос.

— Спасибо! — совершенно искренне поблагодарил он. — Большое спасибо, товарищ!

И ушел, радуясь, что не придется заходить в мое купе. «Кобра, как есть кобра», — думал он.

Я хотел вернуться к своей поздней гостье, но через дверь до меня донеслись ее мысли: «Георгадзе приказал любой ценой сорвать концерт. Хотела бы я знать, с кем он говорил по телефону? Надо будет осторожнее, если Михо узнает, что подслушивала, то найдут меня в Москве-реке»…