Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 25

— Вы правы, Вадим Николаевич, может быть любой сюрприз со стороны любого ленинградского чиновника. Но если дело в Джоан Боэз, то думаю, здесь проблем не должно быть. Она женщина романтичная, даже, я бы сказал, восторженная. Сентиментальность ей тоже не чужда. Мне кажется, достаточно будет просто показать ей настоящее лицо лже-Боннэр. Она в Ленинград как возвращается?

— На красной стреле, — ответил Удилов. — Мы сделали так, что поедет в одном вагоне с вами. И сейчас свяжитесь с нашим следственным управлением. Найдите Головачева. Петр Николаевич занимается перебежчиками, коллаборантами и вот такими оборотнями, как лже-Боннэр. Думаю, он поможет тебе с материалами по Постниковой. Будет чем мотивировать Джоан Боэз.

— Отлично. Остается просто не допустить Сахарова на сцену перед большим скоплением народа. Еще лучше, чтобы его в Ленинграде не было вообще, — я встал, пожал Удилову руку, прощаясь. — Не волнуйтесь, все будет хорошо. Сахаров под подпиской о невыезде. Если он попытается покинуть Москву, вы его можете просто задержать.

Уже выходил, когда председатель Комитета сказал вслед:

— Прикрепленных не забудь в Москве. У меня нехорошее предчувствие.

— Сделаю, Вадим Николаевич. Я своих парней возьму. Мало ли какой форс-мажор случится, — ответил ему и покинул кабинет.

В следственном управлении встретился с Головачевым. Он, видимо, уже переговорил с Удиловым. Когда я вошел, Петр Николаевич сразу протянул мне обычную картонную папку на завязках.

Развязал тесемки и удовлетворенно хмыкнул — фотографии в папке были более, чем говорящими. Лже-Боннэр, она же Лариса Постникова, в молодости очень любила фотографироваться. Вот она позирует с офицерами вермахта в разведшколе. А вот тут лично Андрей Андреевич Власов вручает ей какой-то диплом. А это она уже с неким офицером в форме армии США.

— Отлично, Петр Николаевич. Один маленький вопрос. А нет фотографии Постниковой времен «Четвертого рейха»? — я похлопал папкой по ладони и уточнил:

— Фотодокументы я могу забрать с собой?

— Да, забирайте, для этого и приготовил. А «Четвертый рейх»… Есть, конечно. Именно по этим фотографиям и удалось её идентифицировать. — И он протянул конверт из плотной бумаги, напомнив мне:

— Ваш же отдел отыскал в архиве документы, мы просто продолжили поиски и добавили еще фотоматериалы в дело.

Я достал из стопки одно фото, посмотрел и присвистнул: «Красиво жили дети партноменклатуры во время войны». На фото стол с бутылкой чего-то импортного — не то джин, не то виски. Пьяные молодые люди с модными в то время прическами — Шахурин-младший, Серго Микоян, Вано Микоян. Смеющаяся Постникова в нарядном платье из креп-жоржета. А в стороне стоит тонкая и хрупкая девушка — Нина Уманская. На ее лице застыла брезгливая усмешка.

— Фотография сделана за неделю до трагедии на Каменном мосту. Прощальная вечеринка по случаю отъезда Нины Уманской, — пояснил Головачев. — Как причудливо Судьба тасует колоду жизней отдельных персонажей. Постникова долго запиралась. Говорила, мол, да вы что я ветеран и инвалид войны, жена Нобелевского лауреата. И ведь предъявить ей нечего было. Совсем. А потом Вано Микоян опознал её на фото. Устроили очную ставку. Вано ей говорит: «А помнишь, Лариса, как ты мне отказала, а Вовке Шахурину дала? Он потом говорил, что ты в постели бревно и целоваться не умеешь»…

— А Боннэ… то есть, Постникова что ответила? — поинтересовался я.

— Видимо, вопрос в цель попал, или Микоян на больное место надавил… Вы может быть не осведомлены, но параллельно идет следствие по делу Тоньки-пулеметчицы. Я держу руку на пульсе. Знаете, как Макарову на чистую воду вывели? Вот так же, на мелкой детали. Свидетель заявил, что у Тоньки-пулеметчицы всегда сапоги хлюпали, и она возмутилась: «Да вы что? Я всегда подгоняла сапоги себе по ноге! А хлябали они один раз — сняла с какой-то еврейки, и большеватые оказались. И то потом подтянула их!»…

Головачев нахмурился, покачал головой.

— С Боннэр-Постниковой та же история. Мелкая деталь, которая спровоцировала неконтролируемую реакцию. Короче, она и взвилась. Лицо перекосило, глаза едва из орбит не вылезли. Заорала: «Что ты врешь? Да вы сами целоваться даже толком не умели. А Шахурин так вообще весь в прыщах был. Ты думаешь, я из-за вас в ваш этот игрушечный рейх полезла? Я вообще с вами связалась, потому что хотела отца твоего в постель затащить». После этого признания пути назад не было, она просто выложила все, как есть, — Головачев рассказывал об этом спокойно, даже как-то буднично, как о смене сантехники или покраске стен. Хотя, чему удивляться, учитывая, в каком дерьме ему приходится копаться, вряд ли он будет эмоционировать по каждому конкретному делу.

— Меня очень интересует ещё вот какой вопрос: как Лариса Постникова стала Еленой Боннэр? — спросил я, прежде чем покинуть кабинет.

— А вот тут ещё раз Судьба над всеми нами и нашими раскладами посмеялась. Преступления не было. Елена Боннэр поехала в командировку в Ирак. А у Ларисы Постниковой тоже дела и карьера в Штатах не особенно складывались. Скорее всего, Постникову решили просто отправить с глаз долой. В Ираке она работала в госпитале по линии Красного креста. Направление не самое на тот момент важное. Климат там тяжелый, население дикое, болезни и прочие прелести арабской жизни. Вот там в международном госпитале она и познакомилась с настоящей Еленой Боннэр. Они сошлись на почве внешнего сходства, — Головачев заглянул еще в одну папку, достал и протянул мне фотографию.

На фото Постникова и Боннэр стоят, обнявшись, на фоне финиковых пальм. Они действительно были похожи, как близнецы. «Надо же, все-таки Господь Бог — лучший генетик», — подумал я. — Так как удалось избавиться от настоящей Елены Боннэр и при этом без преступления?

— Не поверите, абсолютно случайно. Мы проверили — каждое слово правда. Даже опросили свидетелей того несчастного случая в Багдаде. Просто женщины пошли купаться и Елена Боннэр, настоящая Елена, начала тонуть. Лариса честно пыталась её спасти. Сама чуть не утонула, ее едва выловили из воды. А потом их просто перепутали. Ларису сразу назвали Еленой, и она не стала поправлять спасателей. В ЦРУ сразу поняли, какая удача им привалила, и решили использовать подвернувшийся шанс, чтобы внедрить своего агента в СССР. Связи у утонувшей Боннэр были прекрасные, а способности Постниковой намного выше среднего. Не удивительно, что она с умом разыграла все знакомства настоящей Боннэр. А в ЦРУ ей была поставлена задача наладить работу с диссидентами. Через них Постникова и вышла на Сахарова, который к тому времени уже овдовел. А дальше вы все знаете.

Я убрал папку с фотографиями в портфель, туда же положил групповое фото Постниковой и Боннер.

— Когда изучаешь биографию лже-Боннэр, — продолжил Головачев, -видно, что она очень изменилась после возвращения из Ирака. Она первоначально ссылалась на стресс, на то что пережила серьезную трагедию, была на грани жизни и смерти. Сейчас продолжаем работать, разговорили её. Много чего интересного рассказывает. Если нужна более подробная информация по подготовке к процессу, то вам стоит обратиться к старшему следователю по особо важным делам — Храмову Николаю Петровичу. Загляните в Генеральную Прокуратуру. Я с ним согласовал, предоставит вам все материалы по этому делу.

— Спасибо, Петр Николаевич, — я пожал Головачеву руку и вышел из следственного управления.

У себя в Управлении быстро пересмотрел фотографии. Есть с чем работать. И к разговору с Джоан Боэз можно подходить уже более предметно.

За стенкой раздался смех Кобылина, что-то недовольно проворчал Карпов и на высокой ноте возмутился Даниил. Следом заспорили все разом.

Я вышел в общий кабинет.

— Что послужило поводом для веселья? — поинтересовался как бы между прочим.

— Данька жениться собрался, — сообщил Марсель. — Карпов предложил безалкогольную комсомольскую свадьбу.

— А товарищ Соколов сказал, что отказывается закусывать чай копченой рыбой, — проинформировал Абылгазиев.

— Поддерживаю, — хохотнул Кобылин, попыхивая сигареткой возле открытого окна. — Кто ж чай рыбой портит?

— Эх вы, ничего-то в хорошей еде не понимаете! Это рыбу чаем нельзя портить, — Соколов расхохотался — громко, почти басом.

— Правильно, рыбу чаем не испортишь, рыбу молоком портить надо. Особенно селедку, — едко прокомментировал Карпов.

Соколов тут же подколол его в ответ:

— А что, Андрюш, есть опыт?

И парни дружно заржали.

— Так, отставить жопно-сортирный юмор, — скомандовал я, впрочем, тоже едва сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — У нас командировка. Вечером выезжаем, — в кабинете наступила тишина, и я продолжил, не дожидаясь вопросов:

— Нам нужно будет посетить культурное мероприятие в Ленинграде. Большой концерт артистов советской и зарубежной эстрады. Командировка срочная. Отговорки и прочие больничные дела не принимаются. А если серьёзно, то необходимо проконтролировать работу ленинградских чекистов. И, опять-таки, в случае необходимости, помочь.

— Что делать нужно? — спросил Соколов и, зажав карандаш на манер усов между верхней губой и носом, продолжил, пародируя кавказский акцент:

— Гавари, кого зарэзать, командир. Всэх зарежем!

— Резать никого не нужно, а совсем наоборот — ни в коем случае нельзя допустить беспорядков. О том, что они готовятся при попустительстве ленинградского руководства, есть самая достоверная информация, — сообщил я. — Вылетаете ближайшим самолетом. Ленинградское отделение УСБ встретит и разместит на служебной квартире. Карпов и Даниил остаются на хозяйстве.

Даня кивнул, хотя и недовольно поморщился. А Карпов прямо обрадовался. Я его понимаю, у него маленький ребенок и наверняка из-за поездок и позднего возвращения домой возникают проблемы.

— Все. Время не тратим. Езжайте по домам, собирайтесь. Даня, во сколько вылет? — я повернулся к нашему компьютерному гению.

— Я заказал на восемнадцать часов. Вылет из Шереметьево, — ответил Даниил.

— Хорошо. Все свободны. Даня, Андрей, вы тоже сегодня свободны. А вот завтра с утра будет завал с работой. Гений Евгеньевич звонил, сказал, что зайдет поговорить о тех делах, которые вы отобрали для работы, — предупредил их о предстоящей встрече.

Когда кабинет опустел, я снял трубку с телефона и набрал номер Ленинградского отделения УСБ — сообщил о времени вылета и прилета в Ленинград моих парней.

— Встретим, товарищ генерал-майор, — ответили мне на другом конце провода. — был звонок от председателя Комитета. Вадим Николаевич очень беспокоится.

— Следите за обстановкой, — распорядился я.

— Следим. Сцена монтируется. Неформалы очень возбудились. Наблюдается прибытие любителей… м-м-м… современной музыки из других городов Советского Союза, — доложил Воронцов.

— Руководство дало какие-то распоряжения по поводу мероприятия?

— Тоже готовятся, — ответил на мой вопрос Воронцов. — Только что было совещание у Носырева. Прозвучало указание готовиться к любым провокациям. Если обобщить, то и в Комитете, и в МВД настроены на силовое подавление, разгон и аресты. У курсантов отменили увольнительные в город. Сидят в казармах ждут команды.

Закончив разговор с Воронцовым, я закрыл кабинет и покинул здание комитета. Лейтенант коля быстро домчал меня до дома.

Заскочил буквально на пять минут, даже не стал разуваться. Навстречу выскочила уже очухавшаяся после «помойного» пиршества Аська. Погладил ее за ухом и крикнул:

— Светлан, принеси пожалуйста мой чемоданчик для командировок.

Обычно Светлана не спрашивала куда я еду, но сегодня почему-то заплакала. Из-за беременности. Что ли? Гормоны шалят?

Она шмыгнула носом, утерла слезы рукавом, но успокоиться все равно не могла.

— Володя, береги себя, — она протянула мне тревожный чемоданчик и, когда я забрал его, вдруг прижалась и обняла меня. — Пожалуйста… Пожалуйста… У меня предчувствия нехорошие. И сон очень плохой приснился. В обед задремала и тут такое… такое… — она зарыдала в голос.

— Да что ты Светик-семицветик, всё нормально, — я осторожно приобнял ее вздрагивающие плечи и поцеловал макушку. — Туда и сразу обратно. Ребята со мной едут. Подстрахуют если что. А что снилось?

— Как будто ты пол в квартире моешь, прям чисто-чисто и до порога. И порог мое-еее-шь, — она продолжала всхлипывать. Это плохой сон. А почему вы всей командой едете? Что же там случилось? Что ты от меня скрываешь? — и Светлана опять заплакала.

Не люблю женских слез. С трудом подавил желание выскочить из квартиры, но нельзя было оставлять жену в таком состоянии. Я уговаривал ее, как ребенка, старался успокоить. На мое счастье, из магазина вернулась Лидочка. Я попросил накапать Свете валерианы и уложить ее в постель. Лида повела Светлану в спальню и на ходу, обернувшись, сказала:

— Езжайте, Владимир Тимофеевич. Здесь все будет в порядке. Можете на меня положиться.

— Спасибо, Лида, — поблагодарил ее и выскочил из квартиры.

До отправления Красной стрелы оставалось ещё три часа. Мы уже подъехали к вокзалу, когда зазвонил телефон. Я снял трубку, Николай тактично вышел из машины и стоял рядом. Звонил Удилов.

— Владимир Тимофеевич, сейчас состоялся интересный разговор по поводу вас. С Леонидом Ильичом. Еще несколько членов политбюро присутствовали. Небольшое совещание, — сообщил он.

— Слушаю, Вадим Николаевич. Что-то, связанное с концертом?

— Нет, обсуждали вопрос вашей дальнейшей работы, — поспешил ответить Удилов. — Просто хочу сообщить, что принято решение более рационально использовать ваши знания и способности.

— Предисловие такое, будто вы собираетесь меня уволить, — хмыкнул я.

— Напротив. Я с трудом уговорил оставить вас в КГБ до завершения некоторых дел. Вы же не забыли о папке в вашем сейфе? — спросил он.

— Не забыл.

— Отлично. Так вот, Владимир Тимофеевич, как завершите с тем делом, сразу будете переведены на новую должность. Займетесь наукой в прикладном ее значении.

— А конкретнее? — я хотел бы получить больше информации, но Удилов ответил кратко:

— Конкретнее по возвращении из Ленинграда поговорим. Пока же могу только сказать, что все секретные объекты будут под вашим кураторством. А пока успеха вам в Питере, — пожелал он.

— Понял, Вадим Николаевич, спасибо, — ответил ему и положил трубку.

Пока шел на перрон, размышлял, что бы это значило? Перевод обозначился в моей жизни неожиданно, в Комитете так дела не делаются, спонтанных решений не принимают никогда, если эти решения не касаются оперативной работы и непосредственного действия. Проводят собеседования, причем несколько. Рассматривают кандидатуру со всех сторон. Если кураторство идет от Центрального Комитета, то должны были состояться серьезные беседы как минимум с Черненко и Капитоновым. Если бы вопрос перевода рассматривался заранее, Капитонов первый бы прибежал доложить. Ну — или хотя бы намекнуть, как он это умеет — сказал бы много, ничего при этом конкретного не сказав, но информацию бы донес.

Почему-то вспомнился сон Светланы и я, хоть и не был суеверен, поежился: сон в руку? Неприятное предчувствие царапнуло душу. Захотелось вернуться назад, на Лубянку и серьезно поговорить с Удиловым. Или, в крайнем случае, задать вопрос Брежневу. Леонид Ильич всегда со мной был откровенен. А в Ленинград вылететь позже.

Но, встряхнувшись, сказал себе: «Надо решать проблемы по мере их поступления».

Не заметил, как вышел на перрон. До поезда оставалось еще много времени. Я купил бутылку лимонада «Буратино», прошел к скамье и сел, с удовольствием потягивая напиток.

Неподалеку расположилась группа молодых людей. Вокруг — рюкзаки, к которым приторочены палатки, альпинистское снаряжение выдавало опытных туристов.

Они вдруг запели — слаженно, бодро, воодушевленно:

— Судьба моя, мечта моя, далёкие пути, да вечное движение, да ветры впереди. Глаза пристанционные зелёные сверкнут, до отправленья поезда осталось пять минут!

Я улыбнулся. Настроение молодых романтиков буквально смело все недавние сомнения. Подошел мужчина в кирзовых сапогах и спецовке с надписью «Ж/Д».

— Слышь, друг, есть закурить? — спросил он.

Я отрицательно мотнул головой.

«Может, все-таки стоит вернуться на Лубянку?» — подумал я и снова посмотрел на студентов.

— … кажется, будто вся жизнь впереди, не ошибись, выбирая пути! — грянул припев.