Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 7

Утром я сидел рядом с пустым креслом. Удилова на конференции не было. Оно и понятно, работа прежде всего. Мне тоже было совершенно жаль бессмысленно тратить время. Можно подумать, что когда-нибудь голосование что-то решало. Голосование — это во все времена абсолютно регулируемый процесс.

Впрочем, не всегда все шло гладко: во время катаклизмов, когда ослабевал контроль за работой выборных органов, были возможны случайности, как, например, во времена перестройки. Тогда, не помню в каком году, было сметено абсолютно все руководство творческих союзов и на их место пришли абсолютно случайные люди, которые сами тяготились полученными полномочиями. Неплохие писатели с бойким пером оказались нулевыми администраторами. Но — это один из редких случаев, когда пущенный на самотек процесс выборов привел к совершенно неожиданным и, как позже оказалось, совершенно разрушительным последствиям.

Партийная конференция, да, впрочем, и любая — это довольно скучное мероприятие. Основная задача — не заснуть. По крайней мере так было раньше. Но на этой конференции было на удивление оживленно. Докладывали практически без бумажек, без славословий в адрес партии и ее «ленинского руководства». Люди говорили о наболевшем, о насущном, о необходимом. И делились тем, чего удалось добиться, что нового произошло в жизни их коллективов.

Признаюсь, не ожидал такого и был удивлен. Впервые партийное мероприятие подобного уровня вышло из строгих рамок регламента.

Я наблюдал за Леонидом Ильичом. Брежнев, насколько я помню по своей прошлой жизни, на съездах апатично дремал. Сейчас же он с интересом слушал докладчиков, делал пометки в блокноте, задавал вопросы, когда докладчик заканчивал говорить.

Когда в перерыве пошел встретиться с Солдатовым, за спиной услышал чей-то негромкий разговор:

— Надо же, как Леонид Ильич ожил! А рассказывали, что он вообще не сегодня, так завтра умрет и уже вообще ничего не соображает. Что за него помощники все решают. Вот и верь после этого людям. А ведь серьезные должности занимают!

— Никогда такого не было, и вот опять! — ответил собеседник и добавил:

— Надо же думать, что понимать!

Я запнулся, запутавшись в собственных ногах. Но удержал равновесие и оглянулся. За мной шли Примаков с Черномырдиным. Надо же, оказывается уже в семьдесят восьмом году Черномырдин был родителем «афоризмов». Вообще-то я ему сочувствовал. Такое бывает, когда большая мысль очень неглупого человека пытается пробиться через через его врожденное косноязычие.

Примаков Евгений Максимович был гораздо моложе, чем я его помнил по прошлой жизни. А Черномырдин, эдакий плотный живчик, ничем не напоминал того солидного премьер-министра Российской Федерации, каким он станет в будущем. Впрочем, в этом «будущем» вряд ли…

Тут моё внимание отвлекли гитарные аккорды и чьи-то веселые голоса затянули:

— БАМ. БАМ! БАМ — БАМ!!! — молодые ребята в стройотрядовской форме защитного цвета пели в фойе.

К ним подбежал коротко стриженный молодой человек в костюме-тройке и торопливо заговорил:

— Товарищи, товарищи, вы же сюда пришли, чтобы обозначить присутствие. Вам же еще выступать, вам же еще приветствовать делегатов конференции…

— Эхом откликнутся рельсы! — хором грянули они в ответ.

Рядом с ними парень растянул трехрядку и с ухарским задором запел:

— Мы Америку догоним на советской скорости…

Черномырдин, стоявший рядом, поморщился и подошел ближе к «выступающим».

— Да как ты, товарищ, играешь⁈ Дай на секунду гармонь, я тебе покажу!

И, забрав у растерявшегося певца инструмент, выдал такую заливистую мелодию, с переходами и переборами, что стоявшие вокруг зааплодировали.

— Товарищи, товарищи… — пытался урезонить стихийно вспыхнувший концерт распорядитель, но его перебил Леонид Ильич.

Неожиданно возникнув над субтильным молодым человеком, он положил ладонь ему на плечо и сказал:

— Не мешайте, пусть поют. Сегодня можно. Сегодня праздник у партии.

Брежнева тут же окружили делегаты. Я моментально напрягся — сработали инстинкты телохранителя. В два шага оказался рядом и встал так, чтобы прикрыть возможный сектор обстрела.

По плечу похлопали крепкой рукой и я услышал голос Солдатова:

— Володя, не напрягайся ты так. Мы же тоже работаем, — сказал он.

— Извини, Михаил, на автомате получилось.

Тот понимающе усмехнулся.

— Да что извиняться. Сам, когда из армии, из роты почетного караула пришел на гражданку, три месяца строевым шагом ходил. С отмашкой рук, — он усмехнулся. — Все мама-покойница переживала, Говорила, мол, Мишенька, ты теперь всегда так ходить будешь, как по красной площади? Все переживала, что соседки смеются.

— Фото принес? — тихо спросил я.

— Сейчас Леонида Ильича проводим и отдам. Если хочешь, помоги по старой памяти, подстрахуй, — ответил Солдатов.

Сквозь кольцо молодых делегатов протиснулась пожилая дама с коротко стрижеными седыми волосами, в солидных коричневых очках на длинном носу.

— Неужели это вы, Леонид Ильич? И вот так запросто с людьми разговариваете? Вот помню, Никита Сергеевич, хоть и изображал из себя демократа, никогда вот так, запросто с делегатами не общался.

— Клавдия Петровна, ну что бы, — Леонид Ильич приобнял даму за плечо. — Я же вас еще по работе в Днепропетровске помню. Как же мне с вами не поговорить? — Он улыбнулся. — Товарищи, у нас еще полдня заседаний, не забудьте пообедать, — и он, тепло улыбнувшись, пошел в свой кабинет.

Я направился следом, по привычке прикрывая спину. Лавировал между людьми, аккуратно отодвигая их в сторону. Азы работы телохранителя — ни в коем случае не вызвать неудовольствие людей, которые хотят пообщаться или поприветствовать Генсека. И в то же время не допустить покушения. Даже здесь, в святая святых — в Кремле.

За спиной продолжался импровизированный концерт. Черномырдин рвал меха и пел хорошо поставленным баритоном:

— Летят утки, летят утки, летят утки, два гуся…

— Мы Америку догоним, перегоним… — продолжил кто-то почти фальцетом, но Черномырдин, сообразив, что нецензурная концовка частушки сейчас не к месту, перекрыл «подпевалу»:

— … перегоним в два прыжка!

— Молодец, выкрутился, — от души рассмеялся Леонид Ильич, не сбавляя ходу. — Кто такой? — поинтересовался он и Александров-Агентов тут же доложил:

— Черномырдин Виктор Степанович, директор Оренбургского газоперерабатывающего завода.

— Молодец, хорошо поет. Правильно. Андрей Михайлович, позаботьтесь, чтобы он присутствовал на заключительном приеме, — попросил Леонид Ильич.

— Сделаю. — Александров-Агентов на ходу черкнул в блокноте.

— А вы можете идти отдохнуть, — сказал Леонид Ильич. — Или со мной пообедаете?

— Нет-нет, у меня тут еще встречи, — Андрей Михайлович тут же ретировался и через минуту буквально растворился в толпе делегатов.

С Солдатовым поговорил уже когда Леонид Ильич прилег отдохнуть. Михаил достал из кармана фотографию. На ней три ряда сотрудников девятки.

— Вот этот, сбоку пристроился, — он подчеркнул ногтем стоящего отдельно от остальной группы человека в штатском. — Странный тип. Вообще странный. Не потому, что поведение не то. А попал к нам странно. Просто появился в какой-то момент. Никто его не представлял, никто о нем не говорил, никто о нем ничего не знал. Просто Никита Сергеевич в один прекрасный момент сказал оформить его в девятку и в личную охрану. И еще специально предупредил, чтобы к нему пропускали в любом месте и в любое время.

Я посмотрел на фото и хмыкнул. По крайней мере понятно, почему «Симон». Человек был абсолютно лыс, как и реальный Симон, воспитавший Людовика какого-то-там.

— Он появился вообще как-то странно. Никита Сергеевич сказал, что его сослуживец и приказал оформить. Демьянов Анисим Фомич, звания не знаю, он никогда в форме не ходил, только в штатском.

Я задумался. Хрущев был членом военного совета ряда фронтов, начиная с Юго-Западного и заканчивая 1-м Украинским фронтом. Где он подобрал этого «сослуживца» один Бог знает. Или… ему подобрали?..

Вообще, когда речь заходила о Хрущеве, или, когда я в прошлой жизни читал о нем в интернете, я невольно вспоминал кадры из фильма советских времен. Названия я не помнил, но там шикарный кадр: какой-то начальник идет, радуясь, сквозь заросли кукурузы, и внезапно вылетает на поле, оставленное под пары. А Михаил Ульянов, которому очень хорошо удавались роли людей из народа, в это время сплевывает. И следом сразу же, без паузы, в голове возникали кадры из фильма «Дети кукурузы». Подсознание — штука такая, непредсказуемая…

— А так вообще что о нем можешь сказать? — поинтересовался я.

— Да ничего. Вообще. Абсолютно ничего! За ним ни одного нарушения. Да он особо и не дежурил, все больше непосредственно при Никите Сергеевиче, так что я тебе портрет этого типа вряд ли дам, — Солдатов развел руками. — Такой обычный, как работяга-сосед с площадки в подъезде или сосед в гараже рядом. С которым пиво пьешь. Приятный человек, но близко не сходишься. Мог и выпить за компанию, и пошутить, анекдот-другой рассказать. Ну вообще обычный парень. Не такой, с каким вот прям последний кусок делить будешь и чтобы в разведку. Но нормальный, обыкновенный. Хотя… — Солдатов замолчал, внимательно посмотрел на меня, даже как-то оценивающе, — не хотел бы подозревать человека в плохом, но часто ловил себя на том, что стараюсь спиной к нему не поворачиваться. Как-то даже неосознанно… Может, накручивал. А может — чуйка… Сам понимаешь, как у нас работает, на уровне спинного мозга. Я как-то подсознательно ему не то, чтобы не доверял, а вот прямо чувствовал, что охранять от него надо, — Миша посмотрел на меня очень серьезно, и после некоторого раздумья добавил:

— Я перекрестился — вот не поверишь, реально как в церкви — когда Рябенко не взял его в охрану Леонида Ильича. Дальше я деталей не знаю, куда его перевели, зачем. Куда он вообще делся — не знаю. Но в Девятке я его больше не видел. Так что не буду врать. Но ты сейчас начальник, запроси в кадрах. Все найдут, сообщат.

— Понятно, — кивнул я. — Так и сделаю. А с матерью что?

— Здесь точно не скажу. Я с врачами не разговаривал, только довез этого. Я случайно присутствовал при разговоре. Никита Сергеевич спросил у Анисима, как себя чувствует его мать. Тот ответил, что перевели в Кащенко. И посетовал, что улучшений нет. Хрущев тогда сказал, что надо бы помочь. Я еще тогда удивился: как можно помочь человеку, которого признали невменяемым? Но дальше из разговора понял, что Демьянов под свою ответственность просит ее передать ему на поруки. Так что где сейчас его мать — не знаю. Может, уже и в живых ее нет. Больше ничем помочь не могу, уж прости.

— Да ладно тебе, и так информации больше выдал, чем весь отдел кадров. — Я пожал Солдатову руку и, прощаясь, еще раз поблагодарил его:

— Спасибо, Миша! Ты даже не представляешь, как ты мне помог!

— Обращайся, — хохотнул Солдатов, но. Увидев что к нам приближается генерал Рябенко, тут же замер с каменным лицом.

— Александр Яковлевич, добрый день, — поприветствовал его и тут добавил: — И сразу прощаюсь.

Быстро направился к выходу из кабинета. На вторую часть заседания партийной конференции попросту не остался. Не было ни времени, ни возможности. У меня работа такая, что порой самые значимые в жизни события отодвигаются на второй план. А партийная конференция хоть и была важна, но работа, как говорится, есть работа.

Лейтенант Коля ждал в машине. Я рванул дверцу, уселся рядом с ним и схватил телефон. Отстучал номер и едва дождался, пока возьмут трубку.

— Карпов, задание. Срочно нужно выяснить все о Демьянове Анисиме Фомиче. Последнее, что известно, работал в Главном Девятом управлении. Все, что можно узнать, все буквально.

— Хорошо, сделаем, — флегматично ответил майор Карпов.

— В психиатрическую больницу имени Кащенко.

Психиатрическая больница имени Петра Петровича Кащенко, она же Алексеевская до переименования коммунистами после революции, она же «Канатчикова дача», как пел Высоцкий, находилась на Загородном шоссе, дом два. Самый юг Москвы.

Только когда подъехали к старинному зданию, окруженному вековыми деревьями, только когда проехали за высокий забор, я подумал о том, что генералу ездить не обязательно. Нужно планировать время и не тратить на всякую ерунду. Но… я еще, видимо, не осознал, что я — генерал, и что положение обязывает. То, что у меня есть целый штат подчиненных, которые все сделают сами и очень компетентно, я тоже понял только в архиве больницы.

— Ой, даже не знаю, а какой год, можете сказать? — прочирикала похожая на птичку женщина в белом халате. — ой, вы подождите немного, я сейчас главного врача приглашу. А то что такое, генерал приехал, а здесь никого из начальства нет. Вы уж подождите, а то мне выговор будет.

Она позвала молоденькую медсестру и, что-то шепнув ей на ухо, убежала. Медсестричка явно нервничала, руки у нее тряслись и она едва не уронила чашку. Дверь резко распахнулась, стукнувшись о стену. Медсестра все-таки опрокинула чай и, смутившись, выскочила из кабинета.

Седой, солидный мужчина в белом халате пропустил ее и только потом вошел сам. Несмотря на спешку, он сохранял спокойствие и выдержку.

— Добрый день! Без предупреждения такие люди обычно не приезжают. Что случилось? Чем я могу вам помочь? — он сел на стул напротив.

— Прошу прощения, что так вот спонтанно, но, к сожалению, дело не терпит отлагательств. Мне нужны данные о матери человека по фамилии Демьянов. Анисим Фомич был здесь не раз, его мать лежала в вашей больнице.

— Сейчас постараемся выяснить, и вся информация будет у вас. Но я лично проконтролирую, — пообещал он.

— Сейчас можно это сделать? — надавил я.

— Конечно, пройдемте в ординаторскую, а здесь в архиве наши работники быстро все проверят.

Я встал, отправился за ним.

В ординаторской пил чай с конфетами примерно минут пятнадцать, пока в открытой двери не показалась птичье личико дамочки из архива.

— Нашла, — прочирикала она. — Но тут что-то такое странное…

Она прошмыгнула в кабинет, сунула папку главврачу и выпорхнула в коридор, осторожно прикрыв за собой двери.

Главврач посмотрел карточку, внимательно прочел некоторые страницы и быстро перелистал те, что не заслуживали внимания.

— Владимир Тимофеевич, я давно здесь работаю, и могу подготовить вам выписку. Но давайте начистоту? — он замолчал, глядя на меня с вопросом.

Я кивнул и ответил:

— Именно это мне и нужно.

— Вялотекущая шизофрения — это, честно говоря, абсолютно ваш диагноз.

— В смысле? — я удивленно поднял брови — заявление недвусмысленное, даже не знаю, как реагировать на него.

— В смысле вашего ведомства. Этот диагноз можно поставить любому человеку. Абсолютно любому, на кого пальцем покажут. И его ставили, обычно, по просьбе органов. И вот здесь я вижу именно этот диагноз. Передана на поруки сыну, Демьянову Анисиму Фомичу, пятнадцатого января тысяча девятьсот шестьдесят пятого года.

— То есть реальных проблем с психикой у женщины не было? — на всякий случай уточнил я.

— Я вам этого не говорил. И того, что я бы с удовольствием понаблюдал за ее сыном, я тоже вам не говорил. Мне пришлось один раз с ним столкнуться, — врача передернуло.

— Можно подробнее? — попросил я.

— А что тут говорить? Тут в двух словах и не расскажешь. Типичный психопат. Хоть это и неэтично, и не профессионально, но я с ним беседовал примерно с полчаса. Этого хватило. Абсолютное отсутствие эмпатии. Он в принципе не понимает, что такое чувства, что такое боль. Кстати, когда он пил чай, ожидая, пока его мать соберут, медсестра… да вы ее сегодня видели, очень впечатлительная особа. Она так же на стук двери вздрогнула и опрокинула на него чайник только что заваренного чая. Этот Демьянов даже не поморщился. Когда я впрямую спросил, не нужна ли ему помощь, он ответил, что совсем не чувствует боли.