Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 18

Сюрпризы на этом суде были, и не только для парткома. Я, признаться, тоже удивился, увидев Вольского. Так обработать человека надо суметь. Он был бледен, шел, сгорбившись. Взгляд, в котором всегда светилось презрение ко всем на свете и чувство собственного превосходства, сейчас погас.

Ельцин, не ожидавший подвоха, с каждым ответом Вольского все больше заводился. Несколько раз он вскакивал с места и пытался прервать его ответы, но был усажен на место.

Прокурор задавал вопросы спокойно, сухо, точно формулируя. Вольский тускло, без эмоций, отвечал на них. Он сдавал всех, рассказывал все. О том, с каким энтузиазмом Ельцин ухватился за идею диверсии на станции, о том, как Борис Николаевич планировал возглавить операцию по спасению людей. То, что он даже заготовил тексты для журналистов, Вольский тоже вспомнил.

Ельцин все-таки вскочил и, игнорируя стук молотка судьи, закричал:

— Это все ложь! Аркадий, ты сошел с ума! Почему вы верите этому сумасшедшему, граждане судьи⁈ Его в институт Сербского нужно, на освидетельствование! Я впервые слышу об этом, это клевета.

— Успокойтесь, гражданин Ельцин, — спокойно произнес прокурор. — У обвинения имеются важные доказательства в виде записи ваших бесед с гражданином Вольским. И я ходатайствую перед судом о приобщении этих вещественных доказательств к делу.

Судья задумалась, посовещалась с заседателями и объявила перерыв на месяц в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Все встали, и пока судья и заседатели выходили из зала, я «слушал» мысли.

«Я умываю руки, — думал Падва. — Но какой идиот! Борис Николаевич, как же вы крупно сели в лужу и меня за собой тянете. Надо будет красиво отказаться от участия в процессе».

У прокурора мысли текли в другом направлении. «Буду настаивать на высшей мере, — думал он. — Но следующее заседание придется вести в закрытом режиме. Слишком много закрытой информации может всплыть. Может даже военным судом будем рассматривать дело».

Только Вольский, когда его выводили из зала, был совершенно отрешен, будто не участвовал в происходящем. В уме он крутил одну фразу, как заезженную пластинку: «Ну вот и все… Вот и все… Вот и все… Все кончилось…»

Приехав из суда на Лубянку, я застал Удилова на работе. Он был в кабинете и разговаривал с кем-то по телефону. Я присел к столу и с трудом подавил желание поправить ряд карандашей перед Вадимом Николаевичем — один выбился из «строя» и лежал немного косо.

— Владимир Тимофеевич, как ваше впечатление от процесса? — как бы между делом поинтересовался Удилов.

— Вполне на высоте. Но у меня тоже вопрос: что вы сделали с Вольским? — вроде бы в шутку произнес я.

Но Удилов ответил вполне серьезно:

— У нас специалисты работают, и специалисты высококлассные. Тем более, что у любого человека есть своего рода точка напряжения — как в стекле. Даже если легонько ткнуть в нее, то человек выкладывается, начинает рассказывать все, что он знает и обо всех. — он налил воды в стакан, но пить не стал.

— Если хотите, можете ознакомиться с протоколами допросов, — продолжил Удилов. — Там много интересного. Я лично беседовал с ним на завершающем этапе, когда его готовили к процессу. И, знаете ли, выбор у Вольского был небольшой. Либо сотрудничество со следствием и впереди перспектива жизни. Либо высшая мера наказания — без вариантов. Вольский выбрал первое. А точку напряжения мы нашли с вашей помощью. Это его дневники. Там скрупулёзно зафиксированы все его действия, все разговоры, все адреса и телефоны. Эти дневники — часть его самого, в них он жил больше, чем в самой жизни. Но я пригласил вас по другому поводу.

Удилов открыл ящик стола и положил передо мной газету, развернутую примерно в середине и загнутую пополам.

— Читайте, — предложил он.

Я быстро пробежал глазами статью. «Концерт в Советском Союзе» — большими буквами название. В статье говорилось, что в Ленинграде состоятся съемки совместного советско-английского фильма «Карнавал». Так же написали, что в связи с этим событием будет проведен концерт с участием популярных исполнителей: группы «Сантана», ансамбля «Бич Бойз», будет петь известная прогрессивная певица Джоан Баэз и аккомпанировать ей будет известная кантри-группа «Вилледж пипл». Кроме того, говорилось в статье, в концерте примут участие известные советские вокально-инструментальные ансамбли. Дальше шло перечисление ансамблей: «Веселые ребята», «Коробейники», «Скоморохи», «Песняры» и «Ариэль». И вишенкой на торте, захлебываясь восторгом, автор статьи поставил целый абзац дифирамбов еще начинающей, но уже очень известной эстрадной звезде — Алле Пугачевой.

Я профессионально выцепил главное из текста и зачитал вслух:

— «Как нам сообщили, концерт состоится четвертого июля». В день независимости США?

— Зрите в корень, Владимир Тимофеевич, — председатель КГБ усмехнулся, но как-то невесело. — Кто дал команду напечатать эту заметку шестнадцатого июня в «Ленинградской правде», никто не может вразумительно ответить. Но ссылаются на ТАСС. Вам бы лучше поехать разобраться. Романов может наломать дров. Времени осталось мало. К сожалению, о ситуации доложили только сегодня. Наши коллеги из Ленинградского комитета уже провели большую проверку. Однако вопрос надо решить. Подготовка к концерту действительно идет. Фуры с оборудованием музыкальных групп стоят на границе с Финляндией. На Дворцовой площади уже начали монтировать сцену. Мне бы хотелось услышать ваш анализ ситуации. Как по вашему мнению, Владимир Тимофеевич, будут развиваться события?

Я по прошлой жизни знал о том, что случилось в Ленинграде четвертого июля тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Причем слышал о тех событиях от непосредственного участника. Тогда я был Владимиром Гуляевым и служил в армии последний год. В семьдесят девятом один из молодых, недавно надевших сапоги, был родом из Питера. Он рассказывал много интересного о жизни в Питере и о волнениях после отмены концерта в том числе.

Никакой политической подоплеки в них не было, протесты самоорганизовались буквально за какой-то час после объявления об отмене мероприятия. Просто молодежь была оскорблена наглым обманом. А народу собралось много, тысяч десять-пятнадцать, не меньше.

Салага с удовольствием рассказывал:

— Там дворцовая площадь вся была забита людьми. Вы представляете, что такое Дворцовая площадь в Ленинграде? Так вот там яблоку негде упасть было. Но давки не было, как-то сами порядок поддерживали. Потом кто-то залез на колонну, ну… знаете, где ангел стоит с крестом? — пояснял он нам. — Стал кричать, что нас Битлов лишили, Лед Зеппелин лишили, теперь вот Сантаны лишили. Народ стал скандировать: «Сан-та-на! Сан-та-на!». Какой-то комсомолец вылез, пытался всех организовать и возглавить, но его быстро согнали. А потом все вышли на Невский. Народ на нас из окон таращился. Бабки с кошелками в стены вжимались. А мы пели: «Харе Кришна, харе Рама»… — и говорил он это с таким упоением, вспоминая тот небольшой миг свободы, единства, единения…

Я вздохнул, Удилову об этом точно не стоит рассказывать. Поэтому предложил такой вариант:

— Романов в народе очень непопулярен. Да что там деликатничать, его не просто не любят, а даже, пожалуй, ненавидят. Серьезный раздражитель для людей. И, скорее всего, он отменит концерт. Я не удивлюсь, если уже позвонил в Лондон и отозвал наших специалистов, которые должны были заниматься урегулированием правовых вопросов. Контракты, так понимаю, еще не подписаны?

Удилов кивнул и попросил:

— Продолжайте.

— Хорошо. То, что народу на концерт соберется очень много, это ясно. То, что люди будут молодые, горячие — это тоже ясно. Вряд ли после сорока кто-то отправится на подобное мероприятие, И реакцию молодежи на отмену концерта тоже легко предположить. Пойдут искать правду, восстанавливать справедливость, наказывать виноватого, и скорее всего, направятся к редакции газеты «Ленинградская правда».

— Думаете, хорошо организованная провокация? — уточнил Удилов.

— Вряд ли. Самодеятельность чистой воды. Скорее всего, какой-нибудь журналист, или даже стажер просто запустил газетную «утку», которую подхватили другие газеты. Такое уже случалось не раз. Просто поинтересуйтесь, с кем у главного редактора был недавно конфликт, или по отношению к кому он поступил несправедливо, и вы найдете реальный «источник информации».

— Что предлагаете делать? — Удилов все-таки поправил свой ряд карандашей, а я впервые подумал, что вряд ли это из любви к порядку. Может быть талисман какой-то?

— А что делать? Запускать фуры с оборудованием, форсировать подписание контрактов и проводить концерт. Ну четвертого, ну июля, и что? Выходной день, воскресенье. Вряд ли кто-то из пришедших на концерт вспомнит о дне независимости США. — Я вздохнул и добавил:

— Другое дело Романов. Он боится, что ему за это совпадение дадут по шапке. И уж о последствиях отмены концерта он точно не думает. А если и думает, то в самую последнюю очередь.

Снова зазвонил телефон. Удилов взял трубку и послушав минуту, ответил:

— Да, Александр Яковлевич. Да, Медведев здесь. — и он передал мне трубку.

— Слушаю, товарищ Рябенко, — сказал я, услышав его обычное: «Алло, Володя?».

— Ждем тебя утром в Заречье. Леонид Ильич хочет поговорить с тобой, — сказал генерал Рябенко и положил трубку.

— В Ленинград все-равно придется съездить, оценишь ситуацию на месте, — и Удилов встал, подавая мне руку.

После крепкого рукопожатия я вышел из кабинета. С Романовым вряд ли будет просто, подумалось мне. Я вспомнил прошлую встречу с ним. Его обиду на Брежнева и зависть к Машерову. Похоже, поездка предстоит хлопотная.

Вышел из здания Комитета. Лейтенант Коля уже ждал меня возле машины.

— Владимир Тимофеевич, как хорошо летом-то! — воскликнул он.

Я улыбнулся. Все-таки влюбленный человек выглядит по-другому. Светится изнутри, что ли?

Вечерело, но по-летнему. Светло и небо по-настоящему ясное, без облачка. Ни намека на дождь, который прошел днем, когда я был на суде. Воздух после недавнего дождя был свежим.

Я обошел «Волгу», до ослепительного блеска надраенную Николаем.

— Коля, езжай домой. Я пройдусь пешком, — сказал ему. — Утром жду в семь, поедем в Заречье.

— А как же вы, Владимир Тимофеевич? — мне показалось, что Николай встревожен.

— Езжай, сказал, — я махнул рукой, отметая его сомнения. — погода хорошая, разомнусь немного.

Он. Нехотя кивнув, сел за руль. Я наблюдал, как автомобиль бесшумно отъехал, вливаясь в поток транспорта. Потом неспешно прошел через площадь, мимо памятника Дзержинскому.

На площади многолюдно. Все-таки три станции метро рядом, магазин «Детский мир» и куча министерств. Люди шли деловито, не спеша — все-таки рабочий день закончился. Женщины в сарафанах, легких блузках и расклешенных юбках. На ногах у многих открытые босоножки на невысоком каблуке или удобные туфли-лодочки. Мужчины в светлых или полосатых рубашках на выпуск, пиджаки на руке, многие с портфелями в руках.

Прошла группа загорелых людей, явно иностранцы.

Шел быстрым шагом. Движение стало оживленнее. Чувствовалась легкая усталость конца дня. На многих лицах читалось предвкушение вечернего отдыха.

Мимо Большого театра вышел на Арбат. Стайка девчонок, громко щебеча, обогнали меня. Навстречу прошла старушка с авоськой, в которой виднелся батон и пучок зелени. Двое мужчин обсуждали что-то, один при разговоре размахивал газетой.

Воздух был наполнен запахом асфальта, сладкой дыни с уличного лотка, легкого аромата духов «Красная Москва» от проходящей мимо женщины в белом платье в мелкий горошек.

Я шел и с каждым шагом чувствовал, как уходит тяжелое, тягучее чувство, оставшееся после суда. Там время текло иначе — медленно, тягуче. Здесь же оно несется, звенит трамвайными гудками, шуршит шинами автобусов, «Жигулей» и «Москвичей».

Я перестал думать о предстоящих делах. Сейчас — только ровный асфальт под ногами, теплый летний ветерок и долгая, пешая прогулка домой. Я шел, и день, длинный и насыщенный, наконец, отпускал меня.

Возле дома был часа через два с половиной. Прогулка вышла что надо, мысли прояснились, и еще нагулял изрядный аппетит. Поднимаясь в лифте, уже предвкушал сытный ужин. Вышел на своем этаже и попал в эпицентр скандала.

Шумела Олимпиада Вольдемаровна. Она куталась в теплый платок поверх халата, на ногах были надеты тапочки, но сегодня почему-то поверх вязаных шерстяных носков. Однако соседка была накрашена, голубые тени над глазами, тоненько выведены карандашом стрелки на верхних веках и тем же карандашом нарисованы ниточки бровей. Губы, по моде пятидесятых годов, бантиком, помада алого цвета, в тон накрученной на голове чалме.

— Лидия! — наседала она на мою домработницу с самым боевым видом. — Лидия, я много раз просила вас не петь! Это издевательство над моим абсолютным слухом!

— Это ваш слух — издевательство над моим абсолютным счастьем! — не осталась в долгу Лидочка. — У меня душа поет, вот и я пою.

Обернувшись ко мне, сообщила уже спокойным голосом:

— Владимир Тимофеевич, здравствуйте и до свидания. Я пошла домой. Ужин на плите.

И понеслась вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

— С Аськой я погуляла! — крикнула она с площадки этажом ниже.

Вздохнул.

— Олимпиада Вольдемаровна, простите ее, — попытался я сгладить углы.

Соседка ничего не ответила. Развернулась и с достоинством королевы начала подниматься по лестнице, ворча под нос: «Вот мы в их годы такими не были. Куда катится мир?»…

Аська встречала меня в прихожей, куцый хвостик вертелся, как пропеллер. Присел на банкетку, как она тут же развалилась у моих ног, подставляя живот. «Почесать пузико», — так называла этот ритуал Леночка. Почесал. Что уж лишать собаку ласки?

Поужинав, в душ и спать. Уснул сразу же, будто провалился.

Звон будильника вернул меня к текущим делам. Сейчас в Заречье. Даже не могу предположить, что нужно Леониду Ильичу? О чем хочет поговорить? О суде над Ельциным? Нет, это вряд ли. И без меня есть кому доложить. Других срочных дел, как не напрягался, не мог вспомнить. Насколько я знаю, Леонид Ильич собирается в отпуск, в Крым. Может, что-то в связи с его поездкой?

Я не ошибся в своих предположениях. Почти.

Когда приехал в Заречье, Леонида Ильича застал в саду, в беседке с газетой. В белой футболке и легких брюках, он казался простым, обычным человеком.

На столе чай, несколько видов варенья в небольших розетках, рядом тарелка с выпечкой.

— Володя, как раз к чаю, — радушно пригласил он меня за стол. — Я вот небольшой отпуск взял, на неделю. Врачи рекомендуют отдохнуть. А в августе, как обычно, в Крым.

— Что-то случилось, Леонид Ильич? — поинтересовался я.

— У меня, собственно, несколько вопросов. Первый по Ельцину. Ты на суде был. Мне, конечно, тут полный отчет сделали. Но что сам скажешь? — и он ожидающе посмотрел на меня.

— Ельцин вначале суда, и Ельцин после заявления Вольского — это два разных Ельцина, — ответил ему. — Если вначале он надеялся, что все сойдет с рук и он отделается воспитательной работой, может, исключат из партии и отправят на хозяйственную работу, в строительство, то после показаний Вольского у него буквально сорвало крышу. Прошу простить за жаргонное выражение, но тут оно подходит больше всего.

— Ну так вот, у меня из Свердловска новости, — Леонид Ильич отложил газету. — Катушева туда вернули.

— С поста секретаря ЦК? — я хмыкнул.

— Секретарем его оставили — пока, — Брежнев нахмурился. — Посмотрим, как он разгребет то, что его протеже наворотил. А так-то мне от тебя немного надо, и здесь мой интерес совпадает с интересом Удилова. Ускорь свою командировку в Ленинград. Во-первых Галя собралась на этот концерт Сантаны и кто там у них еще? Ну, коммунистка американская?

— Джоан Баэз, — подсказал я.

— Во-во, она. Но, собственно, это не главная причина. Разберись там, на месте, что Романов творит. Слухи доходят самые разные. На счет свадьбы его сына, на счет его вольных заявлений, — Брежнев вздохнул. — Комитет партийного контроля пишет, что ничего такого не было, а из Большого дома докладывают обратное. Я сегодня позвонил по поводу концерта, так он мне прямо ответил, что он никакого концерта не будет, что это все ложные слухи и он-де первый раз услышал об этом после клеветнической публикации. Редактор «Ленинградской правды» отстранен и решается вопрос привлечения его к ответственности — сначала партийной, а потом, может быть, и уголовной.

— Хорошо, Леонид Ильич, тогда у меня один вопрос: как вы относитесь к тому, что концерт назначен на четвертое июля?

— А что четвертое июля? Четвертое июля — воскресенье, — пожал плечами Брежнев. — А что до дня независимости у Соединенных Шатов, ну так поздравлю их, официально. Как глава государства, от имени верховного совета СССР. Тем более, у нас разрядка и ничего тут такого нет, — он взял ложечку, зачерпнул варенья и положил в чай. Сделал глоток, даже крякнул от удовольствия.

— Я вам больше не нужен? — спросил его после того, как Брежнев поставил чашку с чаем на стол.

— Нет, Володя, иди, работай. Не буду тебя больше задерживать.

Я уже направился прочь от беседки, когда Леонид Ильич произнес вслед:

— Да, вот еще что… после поездки подумаем о твоем переводе из УСБ…