Телохранитель Генсека. Том 7

Глава 15

Коммуна «Храм народов» благополучно прибыла в Советский Союз к середине апреля.

Вывозили людей с большими сложностями. Сначала была обстреляна головная группа колонны грузовиков, на которых вывозили членов коммуны «Храм народов» из джунглей в порт Кайтум, который находился в нескольких милях от Джонстауна.

Очень помог кубинский спецназ, который провел зачистку в джунглях. Как потом говорила Вильма Эспин, жена Рауля Кастро, которая фактически координировала всю операцию по вывозу «Храма народов» из Гайаны: «ЦРУ уже подготовило будущую операцию. Готовилась большая резня. Нашим бойцам удалось обезвредить около двух десятков отборных головорезов. Но и сами понесли серьезные потери. Власти Гайаны, под нажимом американцев, попытались закрыть аэропорт Джорджтауна, но была подготовлена запасная площадка в порту Кайтум. Женщин и детей вывозили вертолетами до Джорджтауна. Пришлось применить всю тяжелую дипломатическую артиллерию, чтобы власти Гайаны разрешили посадку советских транспортных самолетов. Часть имущества коммунаров была погружена на корабли, но из двух кораблей до Кубы добрался только один. Второй был потоплен после обстрела неизвестными скоростными катерами. На Кубе прибывших встречал Фидель Кастро. И после небольшого отдыха — всего один день, не стали рисковать безопасностью людей — самолетами Аэрофлота переселенцы вылетели в Советский Союз»…

Я присутствовал на встрече переселенцев в аэропорту Шереметьево. Они прилетели на четырех самолетах ИЛ-62.

Мы с Удиловым стояли в стороне от основной группы встречающих. В первую очередь вышли дети. В основном темнокожие, но я заметил пару ребятишек с монголоидным разрезом глаз. Белые, черные, несколько представителей коренного населения Америки. Полный интернационал. За ними из самолетов выходили взрослые. Возраст разный, молодые, пожилые, старые.

Дети кинулись к Леониду Ильичу, и он попытался обнять их всех сразу. Одна из женщин опустилась на колени и поцеловала землю. Обратил внимание, что журналистка «Известий» заплакала и, сунув микрофон помощнику, отвернулась. Я смотрел на ее вздрагивающие плечи и прекрасно понимал, почему она плачет.

Смотрел на вздрагивающие плечи журналистки, но перед глазами стояли фотографии из моей прошлой жизни: матери, обнявшие своих детей, супруги, лежащие на земле, даже после смерти держась за руки. Земли не было видно под трупами…

Шэрон Амос со своими тремя ребятишками была устранена позже — как свидетель. Не пожалели даже ее детей. Один росчерк пера какого-то начальника из ЦРУ оборвал жизнь этих людей, и я прекрасно понимал, почему некоторые коммунары целуют землю и почему порываются поцеловать руку Леониду Ильичу.

Джим Джонс, крепкий мужчина лет сорока пяти, с лицом, будто высеченным из камня, вышел из самолета последним. Я смотрел на его волевое лицо, квадратный подбородок и густые брови, и невольно находил сходство с Брежневым. Они действительно были чем-то неуловимо похожи.

Он спустился с трапа и к нему сразу подошел Ричард Тропп, высокий чернокожий молодой человек, секретарь кооператива, который отвечал за производственную деятельность. Вместе они подошли к Генеральному секретарю КПСС, Леониду Ильичу Брежневу.

Брежнев расцеловал их, повергнув гостей в немалое смущение.

— Дорогие товарищи! — произнес Леонид Ильич торжественно. — Рад приветствовать вас на советской земле! Я смотрю на ваши лица — уставшие, но сияющие надеждой. Вы проделали долгий путь. Но вы пришли не в чужую страну. Вы пришли домой! В страну, где слово «человек» звучит гордо. Где понятия «братство», «равенство» и «справедливость» — не просто слова из книги, а реальность, которую строят своими руками миллионы советских граждан. Вы теперь тоже граждане Советского Союза. Не далее, как сегодня я подписал указ о приеме вас в советское гражданство.

Джим Джонс, поправив пасторский воротничок, подошел к микрофону.

— Вся наша коммуна, — начал он спокойным, с легкой хрипотцой, голосом, — благодарна советскому руководству и советскому народу! Здесь, в этой великой стране нам протянули руку помощи, когда другие отворачивались. Советские люди не спросили о цвете кожи. Не спросили о нашем прошлом. Здесь впервые увидели в нас людей. Трудящихся людей, которые устали от лжи, от гнета, от того мира, где человек человеку — волк. Здесь нам дали шанс. Шанс жить вместе, трудиться вместе, строить новое общество не на бумаге, а на земле. Общество, где нет хозяев и рабов, где дети растут без страха перед будущим, где старость встречают с достоинством.

Восторженные крики коммунаров заглушили последние слова его речи.

Удилов тронул меня за рукав.

— Ну что, пойдем, не будем мешать, — сказал он тихо. — Мы свое дело сделали.

Мы уже подошли к машине, как ко мне подбежал один из молодых помощников Леонида Ильича.

— Владимир Тимофеевич, хорошо, успел! — отдышавшись, произнес он. — Леонид Ильич приглашает вас с семьей в воскресенье в Заречье.

— К какому времени подъехать? — спросил я, даже не представляя, как отнесется к этому визиту Светлана, а волноваться ей нельзя.

— К обеду. За вашей семьей пришлем машину.

— Хорошо, — отпустив его, сел в «Волгу» рядом с Удиловым.

— Владимир Тимофеевич, что скажете? — спросил Удилов.

— А что тут скажешь? Вы уже все сказали: мы свое дело сделали, — ответил ему. — А что дальше? Поживем — увидим… Все-таки «храм народов» — это в первую очередь псевдорелигиозная секта, пусть и в обертке коммунизма. И — не самый лучший подарок нашей стране. Да, люди должны были получить шанс. Да, это мощный прорыв в плане пропаганды. Но смогут ли они влиться в советское общество?

Я, скорее, размышлял вслух, но Удилов понял все правильно.

— Именно поэтому их и поселили в Приморье. Свободная экономическая зона поможет этим людям постепенно привыкнуть к нашему образу жизни. И даже стать полезными. А «влиться в общество»… Им предоставлен выбор. Общими усилиями — в том числе и Комитета, думаю, сможем погасить потенциальные конфликтные моменты, — тоже будто размышляя вслух, ответил Удилов. — Живут же у нас и молокане в Закавказье, и старообрядцы на Уймоне, в Горном Алтае. Да и в Хакасии, Туве и в Красноярском крае живут. И кому они мешают? Мы не лезем в их уклад жизни, им до нас по большому счету дела нет. Или польский район в Иркутской области, поселок Вершина. У них ксендз свой, говорят по-польски, живут по своим правилам. Это я еще про баптистов молчу… Закон не нарушают, и прекрасно, свою веру никому не навязывают, тоже хорошо. В Советском Союзе для всех место есть. А дети… дети выбирают свою дорогу.

Второй раз Джима Джонса я видел уже по телевизору, в субботу. Был выходной и я впервые никуда не несся в авральном порядке. Острых ситуаций на работе не было, и все УСБ сегодня спокойно отдыхало.

Я сидел в зале, рядом устроилась жена, стуча спицами. Девочки, сидя на ковре, кидали кубик и передвигали фишки по листу настольной игры.

Репортаж о переселенцах из Америки шел в новостях основным сюжетом. Коммуна «Храм народов» благополучно «осела» в Приморском крае, неподалеку от Находки.

Сначала показали несколько рядов типовых домиков, которые строили для сезонных рабочих из Северной Кореи. Но уже за поселкам вовсю кипела стройка. Журналистка рассказывала, что строится школа, строится зал собраний, строится здание для больницы. Новоселы обживались. И строились они на свои средства. Джим Джонс на экране выглядел очень просто. Пасторский воротничок был на месте, но сверху обычная спецовка, в руке держал строительные верхонки. Он говорил по английски, но его слова синхронно переводила чернокожая девчушка лет двадцати. Рядом с крепким, широкоплечим Джонсом она казалась тонкой тростинкой. Русский «переводчицы» был понятен, но акцент, конечно, чувствовался.

— Советские люди, — говорил Джонс, — поделились с нами всем: хлебом, знаниями, опытом, своей землей. И, самое главное, дают ценные советы. Мы не привыкли к местным условиям, и порой делаем ошибки, но это пройдет и мы станем на этой земле своими. Советские люди помогают нам встать на ноги, чтобы мы стали не просителями, а равными — строителями нашего общего будущего. И эта поддержка — это акт высшей человеческой солидарности. Это доказательство того, что наш идеал — это не утопия.

— Трудно наверное быть беженцами? — задала вопрос журналистка.

— Мы не беженцы, — с достоинством ответил Джим Джонс. — Мы — новоселы. Пионеры нового мира внутри нового мира. Наш «Храм» теперь не стены в джунглях, а живая община на этой щедрой земле. Наша вера — в труд. Наша молитва — в борозде, которую мы проложим, в домах, которые мы построим, в хлебе, который мы вырастим для наших детей и для наших новых братьев.

Рядом тихо всхлипнула Светлана.

— Так их жалко! — сказала она. — Хорошо, что людям пришло в голову сесть в самолет и уехать из капиталистической страны.

Я обнял, поцеловал ее в макушку, и подумал: «Знала бы ты, Света, как они садились в самолет и „уезжали“».

А в воскресенье поехали в гости. Как я и предполагал, Света разнервничалась. Но валерьянка вкупе с моими уговорами помогли ей успокоиться. Но все равно всю дорогу она переживала:

— Володя, ну как же так? К самому Брежневу⁈ В гости⁈

— Света, ты — жена генерала. И прими это как данность. Я не прошу тебя принимать участие в приемах, но приглашение в гости ты была обязана принять. Посмотри вон, как девочки себя прекрасно чувствуют, — я оглянулся и подмигнул дочерям, которые сидели рядом с женой на заднем сиденье.

В Заречье нас встречали Виктория Петровна и Галя. Галина Леонидовна оценивающе посмотрела на мою супругу и улыбнулась не сразу. Но когда сделала это, улыбка была радушной, а взгляд примерно таким, каким женщины смотрят на детей и кошек — умиление вперемешку с жалостью. Вот уж совершенно не понимаю, чем это вызвано.

— Здравствуйте! — радушно приветствовала Виктория Петровна, приобнимая Светлану за талию. — Рады вас видеть.

— Владимир Тимофеевич, у вас дочери просто красавицы, — заметила Галя. — Все в маму.

Девочки тихо стояли у машины. Таня, как я и предполагал перед поездкой, смущалась и была немного зажата. Лена тоже стояла спокойно, но я прекрасно видел, как в ее глазах скачут бесенята и она то и дело стреляет по сторонам взглядом. Наверняка придумывает, чем бы таким интересным заняться. Уже готова исследовать все вокруг.

Из дома вышел Леонид Ильич, держа за руку пятилетнюю правнучку Галочку. Увидев гостей, девочка освободила ладошку из дедовой руки и подбежала к Леночке, интуитивно чувствуя в той «родственную душу».

— А спорим что в догонялки я тебя обгоню? — спросила она, запрыгав вокруг моей младшей на одной ножке. Леночка, конечно, постарше, но разница всего ничего — два с половиной года.

— Не обгонишь, — авторитетно заявила Леночка и первой понеслась по садовой дорожке.

Светлана, было, дернулась, чтобы остановить дочь, но Леонид Ильич, смеясь, сказал:

— Непоседы! Пусть бегают, тем более, под присмотром, — и он кивнул в сторону одного из телохранителей, который не суетясь и четко контролируя пространство, шел по параллельной дорожке в том же направлении, что побежали девочки.

— А помнишь, как ты Андрюшку отшлепал? — спросил Леонид Ильич и рассмеялся. — С тех пор как шелковый стал. Большой уже. В МГИМО поступать собирается.

Он мягко положил руку мне на плечо, направляя к дому:

— Пойдемте уже, нечего на пороге стоять.

И, открыв массивную дверь, с той же неторопливой, врожденной галантностью пропустил вперед женщин — и Викторию Петровну, и Галину Леонидовну, и мою все еще немного растерянную Свету.

Внук Леонида Ильича, Андрей, встретил нас в холле. Это был степенный, красивый парень в очках. В руке он держал книгу. Поздоровался сдержанно, по-взрослому и сразу подошел к Тане. Моя тихоня покраснела до корней волос и потупила взгляд. Я уже думал, что Таня сейчас замкнется, но она, взяв себя в руки, справилась со смущением.

— Медведева, — представилась она, протягивая парню ладошку и серьезно добавила:

— Татьяна Владимировна.

Я невольно усмехнулся про себя: ого, как? Андрей же в ответ улыбнулся — широко и открыто — и легонько пожал протянутую ладонь.

— Очень приятно, — ответил он. — А как вы посмотрите на то, чтобы посетить кинозал? Я попрошу поставить мультфильмы.

Татьяна вспыхнула, но тут же поджала губы и ответила с неожиданной — для меня — легкостью:

— Благосклонно. Но я бы предпочла осмотреть вашу библиотеку. Это возможно? Мультфильмы — для маленьких.

— Конечно, я вам здесь все покажу, — и он увлек мою старшую к лестнице.

Я был поражен, ну прямо Наташа Ростова на своем первом балу! И эта девочка минуту назад робела и краснела?..

Обед прошел необыкновенно тепло и оживленно. Леонид Ильич смешил всех, рассказывая забавные истории с охоты, такие живые и образные, что казалось, вот сейчас из-за угла выйдет медведь.

Иногда разговор стихал, все были заняты едой. В один из таких моментов Галина Леонидовна, окинув мою Свету внимательным взглядом, поинтересовалась:

— Светлана, а где платье покупали? Сидит идеально.

Света, как я и ожидал, смутилась, но ответила хоть тихо, но четко и без ложной скромности:

— Я сама сшила.

— Сама? — брови Галины Леонидовны взлетели вверх от искреннего удивления. — У вас прекрасный вкус. Такая работа сделает честь профессиональному портному. Не хотите попробовать поработать в моем ателье?

Я увидел, как вспыхнули глаза супруги — тем самым ярким блеском, который я так любил. Она будто засветилась изнутри. Но тут же, привычно сдерживая порыв, вопросительно посмотрела на меня.

— Соглашайся, это прекрасное предложение, — поддержал супругу.

Она зарделась, как девочка, и, не в силах сдержать довольную улыбку, просто кивнула Галине Леонидовне.

Леночка с Галочкой сидели за маленьким столом, где обычно, когда не было гостей, трапезничали Леонид Ильич с Викторией Петровной. Девочки о чем-то шептались, как лучшие подружки и тихо смеялись.

Таня сидела напротив меня, рядом с Андреем Брежневым. Я понимал, что в общем-то взрослому парню не о чем говорить с двенадцатилетней девочкой. Но он вел себя безупречно — не отворачивался, слушал внимательно и вежливо отвечал на Танины замечания.

Я невольно прислушался. Они говорили о романе Толстого «Война и мир», при этом Таня специально отметила, что книгу она еще не прочла, но смотрела фильм, все серии. Они говорили о судьбе Наташи Ростовой и князя Андрея. И хотя суждения Тани были по-детски прямолинейными и наивными, я поразился их точности. Она ухватывала самую суть, чувствовала сердцем то, что иным не дано понять умом. И в голосе старшей дочери слышалась совсем не детская глубина. Я сегодня другими глазами посмотрел на Таню — кажется, я ее совсем не знаю. Для себя решил больше времени проводить с дочерьми.

Закончив обедать, Леонид Ильич встал из-за стола.

— Прошу простить, но мы с Володей вас оставим, не будем мешать вашим женским разговорам, — сказал он, шутливо поклонившись.

— Уж скажи сразу, что дела у вас, — притворно нахмурившись, проворчала Виктория Петровна.

— Ну и дела тоже, Витя, — вздохнул Леонид Ильич.

Когда мы вышли из столовой и поднимались по лестнице, Брежнев ненадолго замедлил шаг. Не глядя на меня, сказал тихо, но отчетливо:

— Хорошая у тебя жена, Володя, настоящая. Такая тебя на фронте из-под пуль вытащит и, как декабристка, поедет за тобой в любую ссылку.

— И куда ссылка предполагается? — вроде бы шутя, спросил я.

— Пока никуда, — ответил Брежнев и первым вошел в кабинет. Он прошел к письменному столу, сел в кресло и достал из ящика стопку газет и распечаток.

— Переводы статей. Почитай, что о нас в мире пишут, — он нахмурился.

Я начал читать и от удивления глаза, что говорится, полезли на лоб. Леонид Ильич, увидев мою реакцию, рассмеялся — громко, с удовольствием, и произнес:

— Что и требовалось доказать!