Пробуждение

Глава 5 Поскребышев

Утро началось со стука в дверь — негромкого, но настойчивого.

Сергей открыл глаза. Потолок — деревянный, с балками. Не госпиталь. Всё ещё здесь.

Он сел на кровати, потёр лицо. Сколько он спал? Часа четыре, может, пять. Мало. Но тело уже привыкало — в Сирии бывало и меньше.

Стук повторился.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял человек, которого Сергей ещё не видел. Невысокий, плотный, с круглым лицом и залысинами. Одет в штатское — серый костюм, галстук. В руках — папка, толстая, перетянутая тесьмой.

— Доброе утро, товарищ Сталин. Документы на подпись.

Голос — ровный, без эмоций. Глаза — внимательные, цепкие. Смотрит прямо, не отводит взгляд, но и не давит.

Поскрёбышев. Это должен быть Поскрёбышев — личный секретарь. Сергей вспомнил имя из блокнота.

— Положи на стол, — сказал он, вставая. — Сейчас посмотрю.

Поскрёбышев не двинулся с места.

— Товарищ Молотов звонил дважды. Просил перезвонить, когда проснётесь. И товарищ Ежов прислал срочную записку — ждёт в приёмной.

Ежов. С утра пораньше. Что ему нужно?

— Ежов подождёт, — сказал Сергей. — Позавтракаю сначала.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев положил папку на стол и вышел — бесшумно, аккуратно. Дверь закрылась без звука.

Сергей стоял посреди комнаты и думал. Этот человек — ключевая фигура. Через него идёт вся информация: документы, звонки, посетители. Он знает распорядок дня, привычки, предпочтения. Если кто и заметит подмену — то он.

Нужно быть осторожным. Очень осторожным.

Завтрак принесли в кабинет — как вчера. Та же женщина, тот же поклон, то же молчание. Чай, хлеб, яйца, каша. Просто и сытно.

Сергей ел, листая папку с документами. Большинство — рутина: отчёты наркоматов, сводки НКВД, хозяйственные вопросы. На некоторых уже стояли резолюции других членов Политбюро — «согласен», «возражаю», «на обсуждение».

Он откладывал сложные, подписывал простые. Логика была понятна: если все согласны — подписывай. Если есть разногласия — откладывай, разбирайся.

На одном документе он задержался. Докладная записка из Наркомата обороны: «О результатах учений Киевского военного округа». Сухие строчки, цифры, выводы. «Взаимодействие родов войск неудовлетворительное. Связь работает с перебоями. Командный состав показал недостаточную подготовку».

Киевский округ. Через пять лет здесь будет один из страшнейших котлов — сотни тысяч пленных, разгром целого фронта. И вот, в тридцать шестом, уже видны проблемы. Связь, взаимодействие, подготовка командиров.

Сергей взял карандаш, написал на полях: «Разобраться. Доложить лично. Сталин».

С чего-то надо начинать.

Стук в дверь.

— Войдите.

Поскрёбышев. Снова.

— Товарищ Ежов ожидает уже сорок минут. Настаивает на срочности.

Сергей отодвинул папку.

— Пусть войдёт.

Николай Ежов был маленьким — метр пятьдесят с небольшим. Это поражало: человек, который через несколько месяцев зальёт страну кровью, едва доставал Сергею до плеча.

Но глаза — глаза были другие. Яркие, горящие, беспокойные. Глаза фанатика.

— Товарищ Сталин! — Ежов шагнул в кабинет, вытянулся. — Разрешите доложить?

— Докладывай.

Ежов подошёл к столу, положил тонкую папку.

— Новые данные по троцкистскому подполью. Получены показания арестованного Дрейцера — он даёт связи на Пятакова и Радека. Нити ведут в Наркомат тяжёлой промышленности.

Пятаков, Радек. Сергей помнил эти имена — следующий процесс, январь тридцать седьмого. Ещё одна волна расстрелов.

— Показания проверены? — спросил он.

Ежов моргнул. Видимо, не ожидал вопроса.

— Дрейцер признался добровольно, товарищ Сталин. После… после соответствующей работы.

После соответствующей работы. Понятно.

— Добровольно — это хорошо, — сказал Сергей медленно. — Но признание — не доказательство. Мне нужны факты. Документы, свидетели, переписка. Понимаешь?

Ежов снова моргнул. На лице — смесь удивления и растерянности.

— Так точно, товарищ Сталин. Будут факты.

— Вот когда будут — тогда и обсудим. А пока — работай. Но аккуратно. Не хватай всех подряд. Один настоящий враг лучше десяти выдуманных.

Ежов кивал, впитывая каждое слово. Глаза горели ещё ярче — хозяин учит, хозяин направляет.

— Понял, товарищ Сталин. Разрешите идти?

— Иди.

Ежов вышел — быстро, энергично. Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает ли? Можно ли направить этого фанатика, заставить его работать чище, точнее?

Или он неуправляем?

Время покажет.

После Ежова Сергей позвонил Молотову. Телефон на столе — чёрный, с диском — работал просто: снял трубку, назвал номер, соединили.

— Молотов слушает.

— Это я. Ты звонил?

Пауза. Сергей понял: «это я» — видимо, так Сталин обычно представлялся. Угадал.

— Да, Коба. Хотел обсудить испанский вопрос. Французы давят, требуют определиться с позицией.

Испания. Гражданская война. Сергей напряг память — что там происходит в июле тридцать шестого? Мятеж Франко, республиканцы против националистов. СССР поддержит республиканцев, но война будет проиграна.

— Что предлагаешь? — спросил он.

— Помочь республиканцам. Техника, советники, добровольцы. Нельзя отдавать Испанию фашистам.

Логика понятна. Но Сергей знал: вмешательство не поможет. Республиканцы проиграют, ресурсы будут потрачены впустую.

— Помочь — да, — сказал он медленно. — Но в меру. Не втягиваться глубоко. Нам нужно думать о своих границах, о своей армии. Испания далеко.

Молчание. Молотов обдумывал.

— Это… неожиданная позиция, Коба.

— Почему?

— Ты всегда говорил о международной солидарности, о борьбе с фашизмом.

— Говорил. И сейчас говорю. Но солидарность — это одно, а разбазаривание ресурсов — другое. Помочь — да. Втянуться в чужую войну — нет. Ты понимаешь разницу?

Снова пауза.

— Понимаю, — сказал Молотов наконец. — Обсудим на Политбюро?

— Обсудим. Но мою позицию ты знаешь.

Он положил трубку. Руки слегка дрожали — разговор требовал концентрации, каждое слово могло выдать.

Но вроде прошло нормально. Молотов удивился, но не заподозрил. «Неожиданная позиция» — не «ты говоришь как чужой человек».

К полудню Поскрёбышев появился снова. Сергей уже понял ритм: секретарь заходил каждые час-полтора, приносил документы, сообщал о звонках и посетителях.

На этот раз он принёс чай — в стакане с серебряным подстаканником.

— Товарищ Сталин, обед через час. Будете в кабинете или в столовой?

— Здесь.

Поскрёбышев поставил чай на стол. Не уходил — стоял, ждал.

— Что-то ещё? — спросил Сергей.

— Товарищ Сталин… — Поскрёбышев замялся, что было на него непохоже. — Разрешите вопрос личного характера?

Сергей напрягся. Личный вопрос? От Поскрёбышева?

— Спрашивай.

— Вы хорошо себя чувствуете? После праздников вы… другой.

Вот оно. Заметил.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на секретаря. Круглое лицо, внимательные глаза. Не враждебность — скорее забота. Или профессиональное беспокойство.

— Другой — это как?

— Задумчивый. Медленнее говорите. Иначе смотрите на документы.

Наблюдательный. Очень наблюдательный. Этот человек замечает всё.

Сергей помолчал, выбирая слова. Врать — опасно. Говорить правду — невозможно. Остаётся полуправда.

— Первомай утомил, — сказал он наконец. — Голова до сих пор тяжёлая. И думаю много — о стране, о врагах, о войне, которая будет.

— О войне?

— С Германией. Рано или поздно — будет. Гитлер не остановится. Думаю, как готовиться.

Поскрёбышев кивнул — медленно, серьёзно.

— Понимаю, товарищ Сталин. Если нужно что-то — скажите. Я всегда рядом.

— Знаю.

Секретарь вышел. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь и думал: союзник или наблюдатель? Человек, который будет прикрывать — или докладывать?

Поскрёбышев служил Сталину двадцать лет. Был предан как собака. Но кому он предан — человеку или должности? Если поймёт, что хозяин изменился — что сделает?

Вопрос без ответа. Пока без ответа.

После обеда — снова документы. Сергей разбирал папку за папкой, пытаясь понять систему.

Наркомат тяжёлой промышленности — Орджоникидзе. Заводы, шахты, металлургия. Проблемы с кадрами, срыв планов, аварии.

Наркомат обороны — Ворошилов. Армия, флот, авиация. Учения, перевооружение, подготовка командиров.

НКВД — Ягода, пока ещё Ягода. Безопасность, разведка, лагеря. Враги народа, троцкисты, шпионы.

Наркомат иностранных дел — Литвинов. Дипломатия, договоры, международная обстановка. Германия, Франция, Англия, Япония.

Четыре столпа власти. Промышленность, армия, безопасность, дипломатия. Всё остальное — производные.

Сергей рисовал схемы на листке бумаги. Связи, иерархии, противоречия. Кто с кем дружит, кто с кем враждует. Орджоникидзе и Ежов — конфликт, это он уже понял. Молотов и Каганович — союзники? Ворошилов — отдельно, сам по себе.

Система была сложной, запутанной. Но не хаотичной. Была логика, были правила. Нужно только понять их.

К вечеру голова гудела. Слишком много информации, слишком мало понимания.

Сергей встал, подошёл к окну. Солнце садилось за деревья, длинные тени ползли по двору. Охранник прохаживался у ворот — другой, не тот, что вчера.

Сколько их? Сколько людей охраняет эту дачу, следит за каждым шагом?

И сколько из них — охрана, а сколько — надзиратели?

Он не знал. Пока не знал.

Вечером снова пришёл Поскрёбышев — с последней папкой документов на сегодня.

— Завтра в десять — заседание Политбюро, — сообщил он. — Повестка: Испания, хлебозаготовки, кадровые вопросы.

— Хорошо. Что-нибудь срочное на вечер?

— Товарищ Ворошилов просил принять. Говорит — важный разговор.

Ворошилов. Нарком обороны. С ним нужно поговорить — о армии, о подготовке, о проблемах, которые видно уже сейчас.

— Пусть приедет. Через час.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев вышел. Сергей смотрел на папку с документами и думал о завтрашнем заседании.

Политбюро. Высшая власть в стране. Десяток человек, которые решают всё.

И он среди них — чужак, пришелец, самозванец. Пока незамеченный.

Надолго ли?

Ворошилов приехал ровно через час. Высокий, грузный, с пышными усами. Мундир увешан орденами. Лицо простоватое — из тех, что располагают к себе, но Сергей заметил, как быстро двигаются глаза: по комнате, по столу, по бумагам. Считывает обстановку.

— Здравствуй, Коба, — Ворошилов сел в кресло напротив. Видно — бывал здесь не раз. — Разговор есть.

— Слушаю.

— Ежов наседает. Требует санкции на аресты в армии. Командиры дивизий, комбриги — десятки фамилий.

Армия. Уже началось.

— На каком основании?

— Показания арестованных. Связи с троцкистами, немцами, японцами. Обычный набор.

Обычный набор. Ворошилов говорил это буднично, без эмоций. Привык.

— Проверяли показания?

— Какое там. Ежов давит — давай санкцию, потом разберёмся.

Сергей помолчал. Это было важно — очень важно. Армия — ключ к победе в будущей войне. Если сейчас начать резать командиров — к сорок первому некому будет воевать.

— Санкции не будет, — сказал он медленно. — Пока не будет. Пусть Ежов приносит доказательства — настоящие доказательства, не выбитые признания.

Ворошилов поднял брови.

— Это… новый подход, Коба.

— Почему?

— Раньше ты доверял органам. Говорил — НКВД знает своё дело.

— НКВД знает своё дело, — согласился Сергей. — Но армия — это армия. Там нужны люди, которые умеют воевать. А не люди, которые умеют давать показания.

Ворошилов откинулся в кресле, побарабанил пальцами по подлокотнику. Потом хлопнул себя по колену.

— Давно хотел это услышать, Коба. Давно.

— Что именно?

— Что армию нельзя трогать без разбора. Я сам не раз говорил — но ты не слушал.

Не слушал. Значит, настоящий Сталин не слушал. А Сергей — слушает.

— Теперь слушаю, — сказал он. — Готовь список командиров, которых нужно защитить. Толковых, надёжных. Я посмотрю.

— Сделаю.

Ворошилов встал, одёрнул мундир. Выглядел иначе, чем час назад: плечи расправились, подбородок поднялся. Пришёл — настороженный. Уходил — с задором.

— Спасибо, Коба. За разговор.

— Не за что. Иди, работай.

Ворошилов ушёл. Первый союзник — если не считать Поскрёбышева, с которым ещё непонятно. Ворошилов хочет защитить армию. Сергей хочет того же. Пока интересы совпадают — можно работать.