Пробуждение

Глава 20 Пятаков

Материалы по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» легли на стол Сергея двенадцатого января — три толстые папки, перевязанные бечёвкой.

Он развязал первую, начал читать. За окном темнело — январский день короток. Поскрёбышев принёс чай, потом ещё раз, потом — ужин, к которому Сергей не притронулся. Читал.

Семнадцать обвиняемых. Главные — Пятаков Георгий Леонидович, заместитель наркома тяжёлой промышленности, и Радек Карл Бернгардович, известный журналист и публицист. Остальные — помельче: директора заводов, инженеры, партийные работники.

Обвинения — стандартный набор: связь с Троцким, вредительство в промышленности, подготовка террористических актов, шпионаж в пользу Германии и Японии. Сергей уже видел это в первом процессе — схема та же, только имена другие.

Пятаков. Сергей помнил это имя из прошлой жизни — читал где-то. Талантливый управленец, один из строителей советской индустрии. Серго ценил его, считал правой рукой. И вот — враг народа, троцкист, вредитель.

Он открыл протокол допроса Пятакова. Читал медленно, вникая в каждое слово.

«Вопрос: Признаёте ли вы себя виновным в участии в антисоветском троцкистском центре? Ответ: Да, признаю полностью. Вопрос: Когда вы вступили в контакт с Троцким? Ответ: В 1931 году, через Седова — сына Троцкого. Он передал мне директивы о необходимости вредительской деятельности в промышленности. Вопрос: В чём заключалась эта деятельность? Ответ: Я давал указания о срыве планов, о выпуске некачественной продукции, о создании аварийных ситуаций на предприятиях…»

Сергей отложил протокол. Потёр глаза.

Пятаков руководил индустриализацией. Под его началом строились заводы, выплавлялась сталь, производились станки. И вот он признаётся, что всё это время вредил?

Бред. Очевидный, вопиющий бред. Если бы Пятаков действительно вредил — промышленность не выросла бы втрое за пятилетку. Если бы он срывал планы — Серго давно бы заметил.

Но признание есть. Подробное, самообличительное. Как в первом процессе — слишком гладкое, слишком удобное.

Выбито. Как и все остальные.

На следующий день Сергей вызвал Вышинского.

Прокурор СССР явился точно в назначенное время — подтянутый, уверенный, с папкой под мышкой. Невысокий, лысоватый, с острым взглядом из-под очков. Человек, который отправил на смерть сотни людей — и, судя по всему, спал спокойно.

— Товарищ Сталин, — Вышинский чуть поклонился. — К вашим услугам.

— Садись, Андрей Януарьевич. Поговорим о процессе.

Вышинский сел, раскрыл папку.

— Подготовка идёт по плану, товарищ Сталин. Все обвиняемые дали признательные показания. Свидетели готовы. Пресса оповещена.

— Я читал материалы, — сказал Сергей. — Есть вопросы.

— Какие, товарищ Сталин?

— Пятаков утверждает, что летал в Осло на встречу с Троцким. В декабре 1935 года. Это проверено?

Вышинский чуть замялся.

— Есть показания самого Пятакова, товарищ Сталин. Он подробно описывает встречу, разговор…

— Я спросил: это проверено? Летал он в Осло или нет?

Пауза.

— Следствие не сочло необходимым проверять…

— А я считаю необходимым. Проверь. Были ли рейсы в Осло в те даты, был ли Пятаков на борту, приземлялись ли самолёты на аэродроме, который он называет. Проверь всё.

Вышинский побледнел.

— Товарищ Сталин, это займёт время. Процесс назначен на двадцать третье…

— Значит, работай быстрее. Я не хочу, чтобы на суде всплыли факты, которые опровергают обвинение. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— И ещё. Радек — что с ним?

Вышинский заглянул в бумаги.

— Радек полностью признал вину. Дал обширные показания на других участников заговора. Очень… сотрудничает.

— Сотрудничает, — повторил Сергей. — Что он просит взамен?

Вышинский поднял глаза — удивлённо.

— Просит? Товарищ Сталин, он преступник…

— Который сотрудничает. Значит, на что-то надеется. На что?

Молчание.

— Он… — Вышинский замялся. — Он несколько раз упоминал, что рассчитывает на снисхождение. Говорил, что может быть полезен.

— Полезен чем?

— Как пропагандист. Писать статьи, разоблачать троцкизм изнутри. Он талантливый журналист, товарищ Сталин. Его перо…

— Я знаю, какое у него перо.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — зимняя Москва, снег, серое небо.

Радек. Хитрый, изворотливый, беспринципный. Служил всем по очереди — Ленину, Троцкому, Сталину. Всегда умел выкрутиться, найти нужные слова. И сейчас — торгуется. Даже на пороге расстрела — торгуется.

Противно. Но… полезно?

— Андрей Януарьевич, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — Какой приговор планируется для Радека?

— Расстрел, товарищ Сталин. Как для всех главных обвиняемых.

— А если не расстрел?

Тишина. Сергей обернулся. Вышинский смотрел на него с непониманием.

— Товарищ Сталин, я не…

— Если Радек получит срок вместо расстрела — это возможно юридически?

— Технически… да. Суд может учесть сотрудничество со следствием, чистосердечное раскаяние. Но политически…

— Политику оставь мне. Ты — юрист. Ответь: можно?

— Можно, товарищ Сталин.

— Хорошо. Подготовь два варианта обвинительной речи. С расстрелом — и с десятью годами. Я решу позже.

Вышинский моргнул, явно не понимая логики. Но кивнул:

— Будет сделано, товарищ Сталин.

— Свободен.

Прокурор вышел. Сергей повернулся обратно к окну.

Радек. Стоит ли его спасать? Человек без принципов, флюгер, приспособленец. Но — талантливый. И если его оставить в живых, если посадить писать то, что нужно…

Впрочем, дело не только в Радеке. Дело в прецеденте. Если удастся спасти хоть одного с этого процесса — значит, система не абсолютна. Значит, есть щели, есть возможность маневра.

Нужно попробовать.

Шестнадцатого января пришёл ответ по Осло.

Сергей читал докладную записку и чувствовал, как холодеет внутри.

«По данным норвежских авиационных властей, в декабре 1935 года аэропорт Осло не принимал гражданских рейсов из-за ремонтных работ. Последний рейс из Берлина прибыл 19 ноября, регулярное сообщение возобновлено 1 января 1936 года.»

Пятаков не мог прилететь в Осло в декабре тридцать пятого. Аэропорт был закрыт.

Его показания — ложь. Вынужденная ложь, выбитая на допросах.

Сергей сидел неподвижно, глядя на бумагу. Вот оно — доказательство. Чёрным по белому. Обвинение построено на лжи.

И что теперь?

Он мог остановить процесс. Мог потребовать пересмотра дела. Мог публично заявить, что следствие фабриковало показания.

Мог — технически. Но что будет дальше?

Ежов скажет: провокация врагов. Норвежцы — капиталисты, они врут, чтобы выгородить троцкистов. А Пятаков признался — значит, виновен. Признание — царица доказательств.

Политбюро поддержит Ежова. Большинство искренне верит, что враги везде. Меньшинство — боится высунуться.

И даже если Сергей продавит своё решение — что потом? Система не примет. Система сожрёт его самого — или решит, что он сошёл с ума.

Нельзя. Пока нельзя. Слишком рано, слишком опасно.

Но и молчать — невозможно.

Сергей взял ручку, написал на полях докладной: «Проверить повторно. Не использовать в обвинении.»

Мелочь. Но в этой мелочи — шанс: если когда-нибудь дело пересмотрят, эпизод с Осло не станет позором. Пусть процесс пройдёт без очевидных проколов.

Это не спасёт Пятакова. Но, может быть, защитит будущее.

Девятнадцатого января — ещё один разговор с Вышинским. На этот раз — о Радеке.

— Андрей Януарьевич, решение принято. Радек получает десять лет.

Вышинский вздрогнул.

— Товарищ Сталин, это… неожиданно.

— Обоснование: активное сотрудничество со следствием, помощь в разоблачении других заговорщиков, чистосердечное раскаяние. Этого достаточно?

— Юридически — да. Но… товарищ Сталин, другие обвиняемые тоже сотрудничали. Почему только Радек?

— Потому что я так решил.

Вышинский замолчал. Он был умён — понимал, когда не надо спорить.

— Ещё один, — добавил Сергей. — Сокольников. Тоже десять лет.

— Сокольников?

— Бывший нарком финансов. Толковый экономист. Пригодится.

Вышинский кивнул, записывая.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Радек и Сокольников — по десять лет. Остальные — расстрел.

— Остальные — по решению суда.

— Понял.

Вышинский собрал бумаги и вышел — быстро, бесшумно, как всегда.

Двое из семнадцати. Двое, которых он вытащил из расстрельного списка. Радек — хитрый приспособленец. Сокольников — талантливый финансист. Оба — не ангелы. Оба — участвовали в интригах, боролись за власть, предавали союзников.

Но они живы. Пока — живы.

Стоило ли это того? Сергей не знал. Но знал другое: он только что доказал себе, что может влиять на систему. Не остановить её — но направить. Хоть немного.

Это было что-то.

Двадцатого января позвонил Серго.

— Коба, ты слышал? Пятакова судят.

— Слышал. Я видел материалы.

Пауза.

— Он не виновен, Коба. Я работал с ним десять лет. Он строил заводы, поднимал производство. Какое вредительство? Бред!

— Я знаю.

— Тогда почему?

Сергей молчал. Что сказать? Правду?

— Серго, я делаю что могу. Но не всё в моих силах.

— В твоих силах — всё! Ты — Сталин!

— Нет. Не всё.

Тишина в трубке. Тяжёлое дыхание.

— Коба… — голос Серго дрогнул. — Они уничтожают моих людей. Одного за другим. Сначала брата, теперь Пятакова. Кто следующий? Я?

— Тебя я не отдам.

— А Пятакова?

Сергей закрыл глаза.

— Пятакова… не могу спасти. Слишком далеко зашло. Но клянусь тебе, Серго — я делаю всё, что могу.

— Этого недостаточно.

— Знаю.

Серго повесил трубку. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы на стене.

Он только что признался в бессилии. Человеку, который верил в него. Который надеялся.

Тяжело. Невыносимо тяжело.

Но врать было бы ещё тяжелее.

Двадцать первого января — накануне процесса — Сергей снова не спал.

Сидел в кабинете, листал документы. Имена, обвинения, показания. Семнадцать человек, которые завтра выйдут на скамью подсудимых.

Пятаков Георгий Леонидович, 47 лет. Заместитель наркома тяжёлой промышленности. Революционер с 1905 года. Строитель индустрии. Расстрел.

Серебряков Леонид Петрович, 49 лет. Бывший секретарь ЦК. Член партии с 1905 года. Расстрел.

Муралов Николай Иванович, 59 лет. Герой гражданской войны. Командовал войсками в Москве в семнадцатом году. Расстрел.

Тринадцать имён. Тринадцать расстрелов. Люди, которые делали революцию, строили страну, верили в идею. Теперь — враги народа.

И двое — Радек, Сокольников — получат сроки. Благодаря ему.

Достаточно ли этого?

Нет.

Но это всё, что он мог сделать. Сейчас. В этих условиях. С этими возможностями.

Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра — процесс. Нужно быть в форме.

Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл — как обычно.

В темноте всплывали лица. Пятаков — усталый, сломленный. Радек — хитрый, изворотливый. Серго — отчаявшийся, потерянный.

Что он скажет им всем? Что делает всё возможное? Что система сильнее?

Правду.

Горькую, страшную правду.