Пробуждение

Глава 16 Большой театр

Светлана ворвалась в кабинет без стука — как всегда.

— Папа! Папа, ты обещал!

Сергей поднял голову от документов. Дочь стояла в дверях, руки в боки, глаза горят.

— Что обещал?

— В театр! На балет! Ты сказал — в октябре пойдём. Уже октябрь!

Он не помнил такого обещания — да и не мог помнить. Это был не он. Но Светлана смотрела с такой надеждой, что отказать было невозможно.

— Когда хочешь пойти?

— Завтра! «Лебединое озеро»! Наташка из класса уже два раза была, а я ни разу!

Сергей посмотрел на календарь. Завтра — суббота. Никаких срочных дел. Молотов, правда, хотел обсудить что-то по Испании, но это подождёт.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

Светлана взвизгнула от радости, подбежала, обняла.

— Спасибо, папа! Спасибо-спасибо-спасибо!

— Иди, готовься. И платье выбери красивое.

Она убежала, топая по коридору. Сергей смотрел ей вслед и улыбался.

Театр. Когда он последний раз был в театре? В той, прошлой жизни? Лет двадцать назад, наверное. Ещё до армии. Мать водила на какой-то спектакль — он не помнил какой. Помнил только скуку и духоту.

Но сейчас — почему бы и нет? Нельзя же только работать. Иногда нужно… жить.

Он позвонил Поскрёбышеву:

— Завтра вечером — Большой театр. «Лебединое озеро». Организуй.

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Ложа, охрана?

— Да. И… негромко. Без лишнего шума.

— Понял.

Негромко не получится, конечно. Сталин в театре — это событие. Но хотя бы попытаться.

Большой театр встретил их золотом и красным бархатом.

Сергей шёл по фойе, держа Светлану за руку. Вокруг — люди, много людей. Нарядные женщины, мужчины в костюмах. При виде Сталина — замирали, расступались, кланялись.

Он привыкал к этому — к страху и почтению в чужих глазах. Но до сих пор было неуютно. Как будто носишь чужую кожу.

Светлана не замечала — или делала вид, что не замечает. Она крутила головой, рассматривая люстры, колонны, лепнину.

— Папа, смотри, какая красота! А там — буфет! Можно мороженое?

— После спектакля.

— Ну па-а-апа…

— После спектакля, — повторил он, но улыбнулся.

Ложа была на втором ярусе — просторная, с отдельным входом. Охрана осталась снаружи, в коридоре. Власик хотел посадить людей в соседние ложи, но Сергей отказался.

— Не нужно. Справимся.

— Товарищ Сталин, это небезопасно…

— Власик. Мы в театре. Кто на меня нападёт — балерины?

Начальник охраны промолчал, но было видно — не одобряет.

Они сели в кресла — мягкие, обитые бархатом. Светлана сразу подалась вперёд, к барьеру, разглядывая зал.

— Папа, сколько людей! И оркестр! Смотри, скрипки!

Сергей смотрел — но не на оркестр. На зал. Сотни лиц, повёрнутых к сцене. Обычные люди — не партийные работники, не чекисты. Учителя, врачи, инженеры. Те, ради кого всё это.

Он давно не был среди обычных людей. На заседаниях — чиновники. На приёмах — номенклатура. На параде — организованные колонны. А здесь — просто люди, пришедшие послушать музыку.

Странное чувство. Почти — нормальность.

Погас свет. Зазвучала музыка. Чайковский, знакомая мелодия. Открылся занавес.

Балет был красивым. Сергей не понимал в танцах — но красоту видел.

Белые фигуры на сцене, плавные движения, музыка. История о принце и заколдованной девушке. Простая, вечная история — добро и зло, любовь и смерть.

Светлана смотрела, затаив дыхание. Иногда шептала комментарии:

— Это Одетта, она лебедь! А это злой колдун, он её заколдовал!

Сергей кивал, не отрывая глаз от сцены.

Танцовщицы двигались легко, невесомо — как будто не касались пола. Сколько труда, сколько боли за этой лёгкостью? Он видел документальные фильмы — стёртые в кровь ноги, травмы, бесконечные репетиции. Искусство требовало жертв — как и всё остальное.

В антракте Светлана потащила его в буфет.

— Мороженое! Ты обещал!

— Я сказал — после спектакля.

— Антракт — это почти после!

Он рассмеялся. С ней невозможно было спорить.

В буфете — очередь, но при виде Сталина люди расступились. Сергей хотел возразить, встать как все — но понял, что это вызовет ещё больший переполох.

— Два мороженых, — сказал он буфетчице.

Женщина за стойкой — полная, румяная — побледнела, руки затряслись.

— С-сейчас, товарищ Сталин…

Она зачерпнула мороженое, положила в вазочки. Руки дрожали так, что половина рассыпалась.

— Не волнуйтесь, — сказал Сергей мягко. — Всё хорошо.

Женщина подняла глаза — испуганные, недоверчивые. Потом — чуть расслабилась.

— Спасибо, товарищ Сталин.

Они сели за столик в углу — Сергей, Светлана, две вазочки мороженого. Охрана стояла у дверей, но не близко.

— Папа, тебя все боятся, — сказала Светлана вдруг.

— Почему ты так думаешь?

— Вижу. Тётя за стойкой чуть не упала. И люди расступились, как будто ты… не знаю… огонь.

Сергей помолчал. Что сказать? Правду?

— Я — руководитель страны, — сказал он наконец. — Люди… уважают эту должность. Иногда уважение похоже на страх.

— А ты хочешь, чтобы боялись?

— Нет. Хочу, чтобы уважали. Но страх — проще. Его легче вызвать.

Светлана задумалась, ковыряя мороженое ложкой.

— Мама говорила — страхом ничего хорошего не построишь. Только уважением и любовью.

Мама. Надежда Аллилуева. Застрелилась четыре года назад — не выдержала. Чего именно не выдержала? Сергей не знал. Может быть — именно этого. Страха вокруг, страха внутри.

— Твоя мама была умной женщиной, — сказал он тихо.

— Я знаю.

Они доели мороженое молча. Прозвенел звонок — конец антракта.

— Пойдём, — Светлана потянула его за руку. — Сейчас будет самое интересное!

Второй акт был трагичнее первого. Чёрный лебедь, обман, смерть. Музыка — надрывная, щемящая.

Сергей смотрел и думал о другом.

Эти танцовщицы, эти музыканты — что они знают о том, что происходит за стенами театра? О процессах, о расстрелах, о страхе? Знают, конечно. Все знают. Но продолжают танцевать, играть, жить.

Люди приспосабливаются. Это и страшно, и… обнадёживает? Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Красота существует, несмотря ни на что.

Он должен был это помнить. Среди бумаг, интриг, расстрельных списков — помнить, что есть и другое. Музыка, танец, детский смех. То, ради чего всё это.

Или — то, что оправдывает всё это?

Нет. Не оправдывает. Ничто не оправдывает. Но напоминает — зачем.

Финал. Принц и Одетта погибают, но их любовь побеждает зло. Занавес. Аплодисменты.

Светлана вскочила, захлопала в ладоши.

— Браво! Браво!

Сергей тоже встал, тоже аплодировал. Не по обязанности — искренне.

Артисты выходили на поклоны — раз, другой, третий. Цветы, овации, крики «браво». Зал не хотел отпускать.

Наконец — всё. Свет зажёгся, люди потянулись к выходу.

— Папа, это было волшебно! — Светлана повисла у него на руке. — Давай ещё придём? На «Спящую красавицу»? Или на «Щелкунчика»?

— Придём, — пообещал он.

И понял, что не врёт. Действительно придут. Нужно — ему, не только ей.

На выходе из ложи их ждала делегация — директор театра, несколько артистов. Бледные, взволнованные.

— Товарищ Сталин, какая честь! Позвольте представить…

Сергей остановился. Не хотел — но остановился. Нельзя обидеть людей.

Директор представлял артистов — балерину, танцовщика, дирижёра. Они кланялись, благодарили за внимание, говорили что-то о служении искусству.

Сергей слушал вполуха. Смотрел на лица — молодые, красивые, напуганные.

— Вы хорошо работаете, — сказал он, когда директор замолчал. — Спасибо. Настоящее искусство — это важно. Для страны, для людей.

Балерина — та, что танцевала Одетту — осмелилась заговорить:

— Товарищ Сталин, мы стараемся… для народа…

— Знаю. Вижу.

Он помолчал, потом добавил:

— У вас в труппе есть проблемы? Чего-то не хватает? Говорите прямо.

Артисты переглянулись. Директор замялся.

— Товарищ Сталин, мы благодарны за всё…

— Я спросил — чего не хватает.

Пауза. Потом дирижёр — пожилой, с седой бородкой — решился:

— Инструменты, товарищ Сталин. Скрипки, виолончели. Лучшие — довоенные, им по сорок-пятьдесят лет. Изнашиваются. А новые… хорошие инструменты делают за границей, валюта нужна.

— Ещё?

— Гастроли, — сказала балерина тихо. — Нас приглашают в Париж, в Лондон. Но… не отпускают. Боятся, что сбежим.

Смелая. Или отчаянная.

Сергей посмотрел на неё. Молодая, лет двадцать пять. Красивая — той особенной красотой, которая бывает у танцовщиц. И глаза — не опущенные, как у других. Смотрит прямо.

— Как вас зовут?

— Лепешинская, товарищ Сталин. Ольга Лепешинская.

— Вы сбежите, если поедете в Париж?

Она не отвела взгляда.

— Нет, товарищ Сталин. Я люблю свою страну. И своё дело.

Он поверил. Не знал почему — но поверил.

— Хорошо. Я поговорю с кем нужно. Насчёт инструментов и гастролей.

Директор просиял:

— Спасибо, товарищ Сталин! Огромное спасибо!

— Не благодарите. Работайте. Это лучшая благодарность.

Он взял Светлану за руку и пошёл к выходу. За спиной — шёпот, вздохи облегчения.

Маленькое дело. Инструменты, гастроли. Ерунда на фоне всего остального. Но для этих людей — целый мир.

Иногда нужно помнить о маленьких делах. Иначе — утонешь в больших.

В машине по дороге домой Светлана уснула — привалилась к его плечу, посапывала тихо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном — ночная Москва. Фонари, редкие прохожие, тёмные окна домов. Мирный город. Почти.

Он думал о вечере. О театре, о музыке, о лицах артистов. О страхе в глазах буфетчицы и смелости в глазах балерины.

Страна была разной. Не только процессы и расстрелы. Ещё — вот это. Красота, талант, надежда. Люди, которые танцуют и поют, несмотря ни на что.

Он должен был это защитить. Не только армию и заводы — это тоже. Культуру, искусство, нормальную жизнь. То, ради чего стоит жить.