Пробуждение

Глава 28 Заговор?

Артузов работал трое суток почти без сна.

Сергей выделил ему комнату на Ближней даче — подальше от Лубянки, подальше от Ежова. Туда же доставили оригиналы немецких документов, образцы для сравнения, справочники, лупы, реактивы.

Седьмого мая бывший начальник иностранного отдела положил на стол заключение — двенадцать страниц убористого текста.

— Читай, — сказал Сергей.

Артузов откашлялся. Выглядел он ещё хуже, чем три дня назад — красные глаза, трясущиеся руки. Но голос был твёрдым.

— Краткие выводы, товарищ Сталин. Первое: бумага подлинная, немецкого производства, соответствует периоду тридцать пятого — тридцать седьмого годов. Второе: печатные машинки — две разные, одна действительно использовалась в германском генштабе, вторая — неизвестного происхождения. Третье: печати и штампы — качественные копии, но с ошибками.

— Какими?

— Штамп абвера датирован февралём тридцать седьмого года. Но в феврале тридцать седьмого абвер уже использовал новый формат — с орлом и свастикой. Здесь — старый формат, отменённый в декабре тридцать шестого.

Сергей кивнул. Мелочь, которую заметит только специалист. Но мелочь — решающая.

— Дальше.

— Четвёртое: подписи. Я сравнил с образцами из нашего архива. Подпись фон Секта — грубая подделка, даже наклон букв другой. Подпись Бломберга — лучше, но тоже не подлинная. И главное — фон Сект умер двадцать седьмого декабря тридцать шестого года. Документ с его подписью датирован пятнадцатым января тридцать седьмого.

— Мёртвый генерал подписывает приказы, — сказал Сергей. — Талантливо.

— Это не всё, товарищ Сталин. Пятое: содержание. В документах упоминается встреча Тухачевского с представителями рейхсвера в Берлине в ноябре тридцать шестого. Я проверил — в ноябре тридцать шестого Тухачевский был в Лондоне, на похоронах короля Георга. Это официальный визит, есть фотографии, газетные публикации.

Сергей откинулся в кресле. Картина складывалась.

— Твой вывод?

Артузов помолчал, собираясь с духом.

— Документы — фальшивка, товарищ Сталин. Изготовлены либо германской разведкой с целью дезинформации, либо… — он замялся.

— Договаривай.

— Либо нашими органами. Техническая база позволяет. Мотив — очевиден.

Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — майское утро, зелень, птицы. Мирная картина, за которой скрывалась бездна.

— Если немцы, — сказал он, не оборачиваясь, — зачем им это?

— Ослабить нашу армию, товарищ Сталин. Тухачевский — один из лучших военных теоретиков. Его концепция глубокой операции опасна для вермахта. Убрать его руками НКВД — идеальный вариант.

— А если наши?

Артузов молчал. Ответ был очевиден, но произнести его вслух — значило подписать себе приговор.

— Можешь не отвечать, — Сергей обернулся. — Я и так знаю.

Он взял заключение, пролистал. Всё задокументировано, всё с доказательствами. Теперь у него было оружие против Ежова.

— Артур Христианович, ты хорошо поработал. Что хочешь в награду?

Артузов поднял глаза — измученные, но с проблеском надежды.

— Жизнь, товарищ Сталин. Свою и семьи.

— Будет. Что ещё?

— Работу. Настоящую работу, не… — он махнул рукой. — Не то, чем я занимался последние месяцы.

— Какую работу?

— Разведку, товарищ Сталин. Я знаю немцев, знаю их методы. Могу быть полезен.

Сергей думал. Артузов — ценный кадр, один из создателей советской разведки. В реальной истории — расстрелян в августе тридцать седьмого. Здесь — можно спасти.

— Хорошо. Пока останешься здесь, на даче. Позже — найдём применение. Но о нашем разговоре — никому. Это понятно?

— Понятно, товарищ Сталин.

— Иди отдыхай.

Артузов вышел. Сергей остался с заключением в руках.

Теперь — самое сложное. Убедить Политбюро. Остановить Ежова. Спасти Тухачевского.

И не погубить себя.

Восьмого мая Сергей вызвал Ворошилова.

Нарком обороны явился встревоженный — знал, зачем вызывают. Последние недели слухи о «военном заговоре» ползли по Москве, и Ворошилов, при всей своей ограниченности, понимал: если посыплются головы генералов, его голова — следующая.

— Садись, Климент Ефремович, — Сергей указал на кресло. — Разговор будет серьёзный.

Ворошилов сел — на краешек, готовый вскочить в любую секунду.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Что ты знаешь о деле Тухачевского?

Нарком побледнел.

— Ежов докладывал… есть материалы… немецкие источники…

— Я спрашиваю, что ты знаешь. Не что тебе докладывали.

Ворошилов замялся. Он был храбрым человеком — в бою. Но здесь, в кабинете Сталина, храбрость не помогала.

— Товарищ Сталин, я… мне трудно судить. Если органы говорят, что есть заговор…

— Органы говорят то, что им выгодно. Я спрашиваю тебя — ты веришь, что Тухачевский готовит переворот?

Пауза. Длинная, мучительная.

— Нет, — сказал Ворошилов наконец. — Не верю.

— Почему?

— Потому что он… он военный до мозга костей. Он думает о танках, о самолётах, о тактике. Не о политике. Я знаю его двадцать лет, товарищ Сталин. Он может быть высокомерным, может спорить, может раздражать. Но предатель… нет, не верю.

Сергей кивнул. Это было то, что он хотел услышать.

— А Якир? Уборевич?

— То же самое. Они — командиры. Хорошие командиры. Якир вывел округ в передовые, Уборевич — тактический гений. Зачем им заговор? Что они получат?

— Власть?

Ворошилов покачал головой.

— Какую власть, товарищ Сталин? Они и так командуют армиями. Что им ещё нужно? Кремль? Смешно. Они не политики, они солдаты.

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Климент Ефремович, я покажу тебе кое-что. Но это — между нами. Ясно?

— Так точно, товарищ Сталин.

— И никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов кивнул, подавшись вперёд.

Сергей положил на стол заключение Артузова. Ворошилов читал долго — шевелил губами, хмурился, возвращался к прочитанному.

Наконец поднял глаза.

— Это… это же значит…

— Это значит, что «немецкое досье» — фальшивка. Либо немцы нас провоцируют, либо кто-то из наших фабрикует дело.

Ворошилов молчал. На лице — смесь облегчения и ужаса. Облегчения — потому что его людей, возможно, не расстреляют. Ужаса — потому что он понял, кто стоит за фальшивкой.

— Ежов? — прошептал он.

— Не знаю, — сказал Сергей. — Пока не знаю. Но намерен выяснить.

— Что вы хотите от меня, товарищ Сталин?

— Поддержки. На Политбюро. Когда придёт время — я выступлю против этих обвинений. Мне нужно, чтобы ты был на моей стороне.

Ворошилов выпрямился.

— Я с вами, товарищ Сталин. Армию не отдам.

— Хорошо. Пока — молчи. Никому ни слова. Даже жене.

Ворошилов ушёл — быстрым шагом, почти бегом. Сергей смотрел ему вслед.

Один союзник есть. Слабый, ненадёжный — но союзник. Теперь — Молотов.

С Молотовым разговор был другим.

Они сидели вечером на даче, пили чай. Охрана — за дверью, Поскрёбышев — отпущен. Только двое.

— Вячеслав, — Сергей отставил чашку. — Нужен честный разговор.

Молотов отложил ложку, сцепил пальцы перед собой — жест, означавший полное внимание.

— О военных?

— О военных.

— Ежов давит. Требует санкции на аресты.

— Знаю. Что думаешь?

Молотов снял очки, протёр платком. Близорукие глаза моргали.

— Думаю, что Ежов зарвался. Думаю, что «заговор» — удобный предлог убрать конкурентов. Думаю, что если мы уничтожим командный состав армии — через несколько лет пожалеем.

— Почему?

— Потому что война будет. С Германией, с Японией — неважно. Будет. И воевать придётся не Ежову, а тем, кого он сейчас хочет расстрелять.

Сергей смотрел на него. Молотов — прагматик, не идеалист. Он не против репрессий как таковых. Он против глупых репрессий, которые вредят государству.

Этого достаточно.

— У меня есть экспертиза, — сказал Сергей. — Немецкие документы — фальшивка.

— Кто делал экспертизу?

— Артузов.

— Артузов сам под следствием.

— Был. Теперь — под моей защитой.

Молотов надел очки, посмотрел внимательно.

— Ты идёшь против Ежова?

— Иду против глупости. Ежов уничтожает армию ради цифр в отчётах. Это недопустимо.

— Он будет сопротивляться.

— Будет. Поэтому мне нужна поддержка. Твоя, Ворошилова, Серго.

— А Каганович?

Сергей покачал головой.

— Каганович — флюгер. Куда ветер подует. Если мы будем сильнее — поддержит нас. Если Ежов — его.

Молотов кивнул.

— Что от меня нужно?

— На Политбюро — голос. Когда я представлю экспертизу, когда поставлю вопрос о проверке обвинений — ты должен поддержать.

— А если не поддержу?

Сергей посмотрел на него — прямо, без улыбки.

— Тогда Ежов победит. Армия будет уничтожена. А через четыре года — немцы дойдут до Москвы.

Пауза.

— Откуда такая уверенность? — спросил Молотов тихо. — Насчёт немцев?

— Знаю, — сказал Сергей. — Не спрашивай откуда. Просто — знаю.

Молотов смотрел на него долго. Потом — кивнул.

— Хорошо, Коба. Я с тобой.

Девятого мая — неожиданный визит.

Поскрёбышев доложил:

— Товарищ Сталин, к вам товарищ Берия. Срочно.

Берия вошёл — мягкой походкой, с папкой под мышкой. Глаза за стёклами пенсне — цепкие, неподвижные, как у ящерицы на солнце.

— Товарищ Сталин, прошу прощения за визит без предупреждения. Есть информация чрезвычайной важности.

— Садись. Рассказывай.

Берия сел, раскрыл папку.

— Мои люди в центральном аппарате НКВД сообщают: Ежов форсирует дело военных. Аресты планируются на ближайшие дни. Список — тридцать человек, включая Тухачевского, Якира, Уборевича.

— У тебя есть этот список?

— Есть, товарищ Сталин, — Берия протянул лист.

Сергей читал. Знакомые имена — те, кого в его истории расстреляли в июне тридцать седьмого. И другие — кого арестовали позже, в тридцать восьмом, тридцать девятом.

Тридцать человек. Цвет армии.

— Откуда информация?

— Фриновский проболтался, товарищ Сталин. В своём кругу — думал, что среди своих. Не учёл, что у меня везде есть уши.

Сергей посмотрел на него. Берия — опасен. Хитёр, жесток, беспринципен. Но сейчас — полезен.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Берия чуть улыбнулся.

— Потому что считаю, товарищ Сталин, что уничтожение командного состава армии — ошибка. Потому что Ежов вышел из-под контроля. И потому что… — он сделал паузу, — я хочу быть полезен.

Честно. Циничная честность — но честность.

— Что ты хочешь взамен?

— Ничего конкретного, товарищ Сталин. Пока. Просто хочу, чтобы вы знали: я — на вашей стороне. Не на стороне Ежова.

Сергей думал. Берия играл свою игру — это очевидно. Хотел занять место Ежова, использовал любую возможность подставить конкурента.

Но его информация — ценна. Его ресурсы — полезны.

Враг моего врага — ещё не друг. Но временный союзник — вполне.

— Хорошо, Лаврентий Павлович. Продолжай наблюдать. Обо всём важном — докладывай мне лично.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И помни — я тебя тоже проверяю. Всегда.

Берия кивнул — без обиды, с пониманием.

— Разумеется, товарищ Сталин. Иначе и быть не может.

Берия поднялся, застегнул папку. У двери остановился — коротко наклонил голову и вышел, не дожидаясь разрешения. Знал, что разговор окончен.

Тридцать человек. Тридцать жизней, висящих на волоске.

Времени почти не осталось.

Вечером того же дня — звонок Тухачевскому.

Маршал ответил после первого гудка — видимо, ждал у телефона.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Михаил Николаевич, нужно встретиться. Завтра, на учениях под Алабино. Официально — инспекция. Неофициально — разговор.

Пауза.

— Понял, товарищ Сталин. Буду ждать.

— И, Михаил Николаевич… будь осторожен. В ближайшие дни — особенно.

— Я понимаю, товарищ Сталин.

Он понимал. Тухачевский был умным человеком — понимал, что над ним сгущаются тучи. Что каждый день на свободе — подарок.

Сергей положил трубку.

Завтра — учения. Потом — Политбюро. Потом — решающий бой.

Если проиграет — Тухачевский умрёт. И тысячи других вместе с ним. И в сорок первом…

Нельзя проиграть.

Ночью он снова не спал.

Сидел в кабинете, перечитывал документы. Экспертиза Артузова. Список Берии. Протоколы допросов по другим делам — тем, которые уже закончились расстрелами.

Схема была одинаковой. Арест. Допрос «с пристрастием». Признание. Суд — если это можно назвать судом. Расстрел.

Конвейер смерти, работающий без сбоев.

И он — часть этого конвейера. Подписывает списки, санкционирует аресты. Пытается фильтровать, отсеивать невиновных — но машина слишком велика, слишком быстра.

Можно ли её остановить?

Нет. Сейчас — нет. Можно только замедлить. Направить в другую сторону. Спасти тех, кого можно спасти.

Тухачевского — можно. Если всё пойдёт по плану.