Пробуждение

Глава 35 Мятеж

Двадцать второго июня Сергей проснулся от странного ощущения.

Что-то было не так.

Он лежал в темноте, прислушиваясь. Тишина — обычная ночная тишина подмосковной дачи. Шелест листвы за окном, далёкий крик какой-то птицы. Ничего особенного.

И всё же.

Он посмотрел на часы: три сорок утра. До рассвета — больше часа.

Сергей встал, подошёл к окну. Территория дачи тонула в предрассветных сумерках. Посты охраны — на местах, огоньки папирос в темноте. Всё как обычно.

Почему тогда не спится?

Он вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.

За последние дни Ежов вёл себя странно. Слишком тихо. После того срыва — «это предательство!» — нарком исчез с горизонта. Не звонил, не просил аудиенций, не присылал докладов.

Берия докладывал: Ежов пьёт, сидит на Лубянке, никого не принимает. Сломался? Возможно. Но что-то не давало покоя.

Сергей затушил папиросу, потянулся к телефону.

Связь с Лубянкой — прямой провод.

— Дежурный? Наркома.

— Товарищ Сталин, нарком отсутствует.

— Где он?

— Не могу знать, товарищ Сталин. Уехал три часа назад.

Три часа назад. В полночь.

— Куда уехал?

— Не докладывал, товарищ Сталин.

Сергей положил трубку.

Ежов уехал с Лубянки в полночь и не сказал куда. Это было необычно — нарком всегда оставлял координаты для связи.

Он снял трубку снова.

— Власика. Срочно.

Начальник охраны ответил через минуту — голос сонный, но быстро проясняющийся.

— Товарищ Сталин?

— Николай Сидорович, какая обстановка?

— Всё спокойно, товарищ Сталин. Посты на местах, периметр контролируется.

— Усиль охрану. Вдвое.

Пауза.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Но будь готов.

— Слушаюсь.

Сергей положил трубку и подошёл к окну снова.

Небо на востоке начинало сереть. Скоро рассвет.

И тут он услышал — далёкий гул моторов.

Колонна шла по Рублёвскому шоссе без огней.

Пять грузовиков, три легковых машины. В кузовах — бойцы в форме НКВД, с винтовками и автоматами. Около ста человек.

В головной «эмке» сидел Ежов.

Он был трезв — впервые за много дней. Трезв и сосредоточен. Рядом — Фриновский, бледный, с папиросой в трясущихся пальцах.

— Николай Иванович, может, ещё не поздно повернуть?

— Поздно, — Ежов смотрел в темноту за окном. — Поздно с того момента, как он начал нас уничтожать.

— Но это же… это же…

— Это — единственный выход. Он хочет разрушить органы, разрушить всё, что мы создавали. Освобождает врагов, сажает наших людей. Ты видел приказы последних недель?

Фриновский молчал.

— Вчера он подписал список на освобождение двухсот человек, — продолжал Ежов. — Двухсот! Людей, которых мы годами ловили. Теперь они выйдут на свободу и будут мстить. Нам, нашим семьям.

— Но арестовать самого…

— Не арестовать. Изолировать. Временно. Пока не разберёмся.

Фриновский покачал головой, но промолчал.

План был простой. Охрана дачи — рота, около ста человек. Но ночью на постах — не больше тридцати. Остальные спят в казарме. Если действовать быстро, решительно — можно захватить периметр до того, как они проснутся.

А потом — разговор с хозяином. Убедить его, что он неправ. Что органы нужно беречь, а не громить. Что враги — повсюду, и нельзя распускать руки.

Убедить — или…

Ежов не додумывал эту мысль до конца.

— Сколько до дачи? — спросил он.

— Семь минут, — ответил водитель.

Власик поднял тревогу в четыре ноль три.

Телефон в казарме разрывался, бойцы вскакивали с коек, хватали оружие.

— Что происходит? — командир роты, капитан Круглов, застёгивал гимнастёрку на ходу.

— Колонна на подъезде, — Власик был спокоен, но глаза выдавали напряжение. — Пять грузовиков, около ста человек. Без предупреждения, без документов.

— НКВД?

— Похоже.

Круглов выругался.

— Что делаем?

— Занимаем позиции. Без приказа — не стрелять. Но если попытаются прорваться силой…

Он не договорил. Не нужно было.

Охрана дачи подчинялась напрямую Сталину, а не НКВД. Это было принципиально — ещё с двадцатых годов, когда угроза переворота была реальной. Люди Власика были отобраны лично, проверены многократно. Они не подчинялись никому, кроме хозяина.

Но против роты НКВД — хватит ли их?

Сергей наблюдал из окна второго этажа.

Колонна остановилась у ворот. В свете фар — фигуры в форме, оружие. Много оружия.

Рядом — Власик с биноклем.

— Ежов, — сказал он. — Лично. Вижу его у головной машины.

— Сколько людей?

— Около ста. Может, чуть больше.

— У нас?

— Тридцать два на постах. Ещё сорок в казарме, поднимаются.

Семьдесят два против ста. Плохой расклад.

— Тяжёлое оружие?

— У нас — два «максима» на вышках. У них — не вижу, но наверняка есть.

Сергей отступил от окна.

— Связь с Москвой?

— Проверяю, — Власик взял трубку, покрутил ручку. Лицо его изменилось. — Линия мертва.

— Перерезали?

— Похоже.

Значит, это не импровизация. Ежов готовился.

— Радио?

— Есть, но радист в казарме.

— Пусть передаст в Кремль: нападение на дачу, нужна помощь.

— Сделаю.

Власик исчез. Сергей остался у окна.

У ворот происходило движение. Ежов что-то говорил начальнику караула — тот отрицательно качал головой. Спор, жестикуляция.

Потом — Ежов махнул рукой. Бойцы из грузовиков начали выгружаться, рассредоточиваться.

Началось.

Начальник караула, сержант Петров, стоял у ворот и чувствовал, как потеет спина.

Перед ним — сам нарком внутренних дел. Маленький, нервный, с красными глазами. За ним — сотня вооружённых людей.

— Я приказываю открыть ворота, — повторил Ежов. — Это приказ наркома НКВД.

— Виноват, товарищ нарком, — Петров старался говорить ровно. — Без разрешения товарища Сталина не могу.

— Я и есть разрешение! Я — нарком!

— Охрана подчиняется только товарищу Сталину, товарищ нарком. Таков устав.

Ежов побагровел.

— Ты понимаешь, что делаешь? Это — неподчинение! Измена!

— Никак нет, товарищ нарком. Это — выполнение устава.

Пауза. Ежов смотрел на него — с ненавистью, с бессилием.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты сам выбрал.

Он повернулся к своим людям.

— По местам! Занять позиции! Готовиться к штурму!

Петров отступил за ворота, махнул своим. Бойцы заняли позиции за бетонными укрытиями, защёлкали затворы.

Четыре тридцать. Рассвет.

Сергей спустился на первый этаж. В холле — Власик, несколько командиров охраны.

— Радиограмму отправили?

— Да, товарищ Сталин. Кремль подтвердил приём. Помощь выслана.

— Сколько ждать?

— Час, минимум. Может — полтора.

Час. За час многое может случиться.

— Что Ежов?

— Окружает дачу. Готовится к штурму.

Сергей кивнул.

— Какие у него шансы?

Власик помедлил.

— Если пойдёт в лоб — потеряет половину людей на подходе. «Максимы» на вышках простреливают всё пространство до забора. Но если найдёт слабое место, если отвлечёт нас…

— Слабое место есть?

— Северная сторона. Там овраг, мёртвая зона для пулемётов. Если ударит оттуда…

— Укрепи.

— Уже. Но людей не хватает.

Сергей подошёл к окну, выглянул осторожно.

За оградой — движение. Люди Ежова занимали позиции, укрывались за деревьями, за машинами. Готовились.

Странное чувство — смотреть на собственную смерть, которая подбирается снаружи.

— Товарищ Сталин, — Власик подошёл ближе. — Вам лучше уйти в подвал. Там безопаснее.

— Нет. Я останусь здесь.

— Но если начнётся стрельба…

— Если я спрячусь — люди решат, что я боюсь. А я не боюсь.

Власик хотел возразить, но промолчал.

В четыре сорок пять Ежов отдал приказ.

Первая группа — двадцать человек — двинулась к воротам. Открыто, не прячась. В руках — бумаги, удостоверения.

— Именем Советской власти! — кричал командир во главе группы. — Откройте ворота! У нас ордер на арест!

С вышки ответил голос:

— Стоять! Ещё шаг — открываем огонь!

Группа остановилась. Командир махал бумагами, кричал что-то про законность и подчинение.

Отвлекающий манёвр. Сергей понял это сразу.

— Власик, северная сторона!

Начальник охраны уже бежал к выходу.

Северная сторона дачи примыкала к оврагу — глубокому, заросшему кустарником. Забор здесь был ниже, пулемётные вышки не доставали.

Вторая группа Ежова — человек тридцать — ползла по дну оврага. Тихо, без света.

Командовал Фриновский — бледный, с трясущимися руками, но упорный.

— Быстрее, — шипел он. — Быстрее!

До забора оставалось метров пятьдесят.

И тут — с вышки ударил прожектор.

Луч света мазнул по оврагу, выхватил фигуры в форме.

— Огонь!

Винтовочные выстрелы — резкие, хлёсткие. Люди в овраге попадали, кто-то закричал.

Фриновский вжался в землю, чувствуя, как пули свистят над головой.

— Назад! — заорал он. — Отходим!

Четыре пятьдесят.

Первая атака отбита. У Ежова — трое убитых, семеро раненых. У охраны — один легко раненный.

Но Сергей понимал: это только начало.

— Сколько у него осталось? — спросил он Власика.

— Человек девяносто боеспособных. Может — восемьдесят пять.

— У нас?

— Семьдесят один. Патронов — на час интенсивного боя.

Час. Помощь будет через час.

Если Ежов это понимает — попытается прорваться любой ценой. Пока не поздно.

Ежов стоял за грузовиком, кусая губы.

Провал. Первый удар — провал. Они были готовы, ждали.

Кто-то предупредил? Или просто — бдительность охраны?

Неважно. Важно — что делать дальше.

— Николай Иванович, — Фриновский подполз к нему, весь в грязи. — Надо отходить. Это безумие.

— Нет.

— Нас перебьют! Они готовы, у них позиция…

— Если отступим — нас перебьют потом. По одному. В камерах.

Ежов посмотрел на дачу. В окнах — движение, мелькают фигуры. Сталин там, за этими стенами. Человек, который решил его уничтожить.

Нет. Не отступать.

— Собери всех, — сказал он Фриновскому. — Одновременный удар. Со всех сторон.

— Но мы потеряем…

— Мы всё потеряем, если не прорвёмся. Давай.

Пять ноль пять.

Вторая атака началась без предупреждения.

Люди Ежова ударили одновременно — с юга, с востока, с запада. Бежали к забору, стреляли на ходу.

С вышек — ответный огонь. «Максимы» косили атакующих, но те не останавливались.

Сергей стоял у окна, смотрел.

Это было… страшно. Люди умирали там, за оградой. Советские люди, в советской форме. Гибли — за что? За безумие одного человека?

— Товарищ Сталин, отойдите от окна!

Власик оттащил его в сторону. Вовремя — стекло брызнуло осколками, пули ударили в стену.

— Они прорываются на восточном участке! — крикнул кто-то.

Восточный участок — там, где забор примыкал к хозяйственным постройкам.

Группа Ежова — человек пятнадцать — добралась до забора, пока пулемёты были заняты другими направлениями. Полезли через ограду.

Первый — молодой лейтенант — перемахнул забор и тут же упал, срезанный очередью. Второй, третий — та же участь.

Но четвёртый и пятый успели спрыгнуть внутрь, укрыться за сараем.

Бой на территории дачи.

Власик командовал обороной — хрипло, отрывисто.

— Третье отделение — к хозблоку! Не пускать дальше!

Бойцы охраны бежали к сараям, на ходу стреляя. Ответный огонь — изнутри, из-за угла.

Пятеро прорвались. Пятеро — против семидесяти. Но если за ними — ещё?

Сергей спустился в подвал — не прятаться, а к радисту.

— Связь с Москвой?

— Есть, товарищ Сталин! Подкрепление на подходе, будут через сорок минут!

Сорок минут. Целая вечность.

— Передай: ускорить любой ценой. Здесь — бой.

— Слушаюсь!

Сергей вернулся наверх.

В окнах — вспышки выстрелов, крики. Бой у хозблока продолжался.

Пятерых прорвавшихся уничтожили за десять минут.

Но за это время — ещё восемь перемахнули через забор в другом месте. И ещё — на западе — группа подобралась к воротам, пытаясь взорвать их гранатами.

Взрыв. Ворота покосились, но устояли.

Ещё взрыв. Створка отлетела внутрь.

— В ворота прорываются!

Власик сам побежал туда, с пистолетом в руке.

Ежов видел, как ворота рухнули.

— Вперёд! — заорал он. — Все — вперёд!

Остатки его отряда — человек пятьдесят, может, меньше — рванулись к пролому.

Навстречу — огонь. «Максим» с ближайшей вышки развернулся, ударил по атакующим.

Люди падали, кричали, ползли. Но некоторые — прорывались, бежали к дому.

Пять двадцать пять.

Бой шёл уже на подступах к главному зданию.

Сергей стоял в холле с пистолетом в руке. Рядом — трое охранников. Последний рубеж.

За окнами — стрельба, крики. Кто побеждает — непонятно.

Дверь распахнулась — Власик, окровавленный, с перевязанной головой.

— Держимся, товарищ Сталин. Но их много.

— Сколько прорвалось?

— Человек двадцать внутри периметра. Остальные — за забором, не могут пробиться.

Двадцать против… скольких? Сергей не знал, сколько осталось у охраны. Но судя по лицу Власика — немного.

— Подкрепление?

— Тридцать минут.

Тридцать минут. Вечность.

Ежов понял, что проиграл, в пять тридцать.

Его люди — те, кто прорвался на территорию — были прижаты к земле огнём с вышек. Те, кто остался снаружи — не могли пробиться через пролом, слишком плотный огонь.

Патовая ситуация.

— Николай Иванович, — Фриновский подполз к нему, весь в крови — чужой или своей, непонятно. — Надо отходить. Скоро подойдёт подкрепление из Москвы.

Ежов молчал.

Он смотрел на дачу — такую близкую и такую недоступную. Там, за этими стенами — человек, которого он хотел уничтожить. И не смог.

— Сколько у нас осталось?

— Человек тридцать способных держать оружие. Остальные — убиты или ранены.

Тридцать. Из ста. За полчаса.

— А у них?

— Не знаю. Но они держатся.

Ежов закрыл глаза.

Всё было напрасно. Провал. Полный, абсолютный провал.

— Отходим, — сказал он.

Пять сорок.

Сергей услышал — моторы. Много моторов.

Колонна Ежова — то, что от неё осталось — уходила. Грузовики разворачивались, уезжали по шоссе.

— Отступают, — Власик смотрел в бинокль. — Уходят.

Сергей привалился к стене.

Кончено. На этот раз — кончено.

— Потери?

— Считаем, товарищ Сталин. Предварительно — одиннадцать убитых, двадцать три раненых.

Одиннадцать убитых. Одиннадцать человек, погибших за него.

— У них?

— Не меньше тридцати. Может — сорок. Много раненых бросили.

Сорок человек. Советских людей. Мёртвых — потому что один нарком сошёл с ума.

В шесть пятнадцать прибыло подкрепление из Москвы.

Три броневика, рота бойцов. Опоздали — но прибыли.

Командир — молодой майор — вбежал в дом, козырнул.

— Товарищ Сталин! Майор Рязанов, прибыл по вашему приказанию!

— Опоздал, майор.

— Виноват, товарищ Сталин! Пробки на шоссе, пришлось объезжать…

Сергей махнул рукой.

— Ладно. Перекройте дороги, найдите Ежова. Он не мог далеко уйти.

— Слушаюсь!

Сергей вышел на крыльцо.

Утро было ясным, солнечным. Красивое июньское утро.

На газоне перед домом — тела. Свои и чужие, вперемешку. Санитары уже работали, укладывали на носилки.

Он прошёл мимо, стараясь не смотреть.

У ворот — точнее, там, где были ворота — остановился. Искорёженный металл, выбоины от пуль, кровь на асфальте.

Здесь шёл бой. Настоящий бой — не учения, не манёвры. Люди убивали людей.

И всё это — из-за одного человека. Из-за маленького наркома, который решил, что он выше закона.

Сергей достал папиросу, закурил.

Руки не дрожали. Странно — он ожидал, что будут дрожать.

Ежова взяли в полдень. Нарком сдался без сопротивления. Стоял у машины с поднятыми руками — маленький, жалкий, постаревший за одну ночь.

Его привезли на Лубянку — ту самую Лубянку, откуда он выехал этой ночью, чтобы захватить власть.

Теперь он входил туда как арестованный.

Вечером Сергей созвал экстренное заседание Политбюро.

Все были — Молотов, Каганович, Ворошилов, остальные. Напуганные, растерянные.

— Товарищи, — начал Сергей, — сегодня ночью бывший нарком внутренних дел Ежов совершил попытку вооружённого мятежа. Он привёл вооружённый отряд к моей даче и попытался захватить её силой.

Молчание. Абсолютное молчание.

— В результате боя погибли одиннадцать бойцов охраны и около сорока человек из отряда Ежова. Мятеж подавлен, Ежов арестован.

Ворошилов первым нашёл голос:

— Это… это невероятно. Как он посмел?..

— Посмел, потому что думал, что ему всё дозволено. Потому что привык арестовывать и расстреливать без суда и следствия. Потому что решил, что он — и есть закон.

Сергей обвёл зал взглядом.

— Товарищи, мы вырастили чудовище. Мы дали ему власть над жизнью и смертью — и он этой властью злоупотребил. Сначала — против невиновных. Потом — попытался против нас.

Каганович поднял руку.

— Что будет с Ежовым?

— Суд. Честный, открытый суд. Пусть все узнают, что он делал. Пусть все поймут, к чему ведёт бесконтрольная власть.

— А НКВД?

— Новый нарком. Новые правила. Новый контроль.

Молотов кивнул.

— Кого предлагаешь?

Сергей помедлил.

— Берию.

Шёпот по залу. Берия — тоже не ангел. Все это знали.

— Он — хотя бы разумен, — сказал Сергей. — С ним можно договориться. С Ежовым — было нельзя.

— Голосуем? — спросил Молотов.

— Голосуем.

Руки поднялись — единогласно.