Пробуждение

Глава 49 Итоги

2 ноября 1937 года

Берия пришёл с докладом в девять утра — пунктуальный, собранный, с толстой папкой под мышкой.

Сергей указал на стул напротив.

— Садись, Лаврентий Павлович. Рассказывай.

Берия сел, раскрыл папку.

— Итоги работы комиссий по пересмотру дел за четыре месяца, товарищ Сталин. С июня по октябрь.

Он достал первый лист — сводную таблицу.

— Всего рассмотрено — двадцать три тысячи четыреста семнадцать дел. Из них: прекращено за отсутствием состава преступления — восемь тысяч девятьсот двенадцать. Направлено на доследование — шесть тысяч триста сорок один. Оставлено в силе — восемь тысяч сто шестьдесят четыре.

Сергей взял лист, изучил цифры.

Почти девять тысяч освобождённых за четыре месяца. Много? Мало?

— Сколько человек реально вышло на свободу?

— Семь тысяч двести сорок три, товарищ Сталин. Остальные дела ещё оформляются — бюрократия, этапирование, документы.

— А сколько всего сидит? По политическим статьям?

Берия помедлил.

— Точная цифра… затруднительна, товарищ Сталин. По нашим оценкам — около восьмисот тысяч человек в лагерях и тюрьмах. Плюс ссыльные, плюс спецпоселенцы.

Восемьсот тысяч. Сергей помнил другие цифры — из будущего. К концу тридцать восьмого, если бы всё шло по-прежнему, было бы больше миллиона. К сорок первому — ещё больше.

Здесь — процесс остановлен. Но масштаб уже содеянного — чудовищен.

— Темпы пересмотра можно ускорить?

— Можно, товарищ Сталин. Но тогда страдает качество. Люди работают на пределе — комиссии, следователи, прокуроры. Если торопиться — будут ошибки. Освободим виновных, оставим невинных.

— Что нужно для ускорения без потери качества?

— Больше людей. Больше комиссий. И… — Берия замялся.

— Говори.

— И политическая воля, товарищ Сталин. Многие на местах саботируют. Не открыто — тихо. Затягивают, теряют документы, находят новые обвинения. Им невыгодно признавать, что они сажали невиновных.

Понятно. Система защищала себя — привычно, яростно, бездумно.

— Кто саботирует?

Берия достал ещё один лист.

— Вот список. Двадцать три начальника управлений НКВД в регионах. Процент пересмотренных дел у них — ниже среднего в два-три раза. Совпадение? Не думаю.

Сергей просмотрел фамилии. Некоторые — знакомые, ежовские выдвиженцы.

— Что предлагаешь?

— Замена. Постепенная, но неизбежная. Ставить новых людей — не испорченных ежовщиной. Молодых, из периферии.

— Делай. Список замен — мне на утверждение.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

После общей статистики — конкретные дела.

— Отдельно — по военным, — Берия перевернул страницу. — Рассмотрено четыре тысячи двести дел командного состава. Освобождено — тысяча восемьсот семнадцать человек.

— Звания?

— От лейтенантов до комбригов. Тридцать два комбрига, сто сорок семь полковников, остальные — младший и средний комсостав.

Тысяча восемьсот командиров — несколько дивизий. Люди с опытом, с образованием. Люди, которых армия потеряла не в бою, а в кабинетах следователей.

— Как их встречают обратно?

— По-разному, товарищ Сталин. Некоторых — восстанавливают в должностях. Других — понижают, отправляют на второстепенные посты. Есть случаи — когда бывшие коллеги отказываются работать рядом. Боятся.

— Чего боятся?

— Что освобождённые — всё-таки враги. Что их освободили по ошибке. Что завтра снова заберут — и тех, кто рядом, тоже.

Страх. Въевшийся, глубокий. Его нельзя отменить приказом.

— Тухачевский как?

Берия чуть напрягся.

— Маршал Тухачевский восстановлен в должности заместителя наркома обороны. Работает. Но…

— Но?

— Вокруг него — пустота, товарищ Сталин. Люди избегают. Здороваются издалека, не подходят близко. Он — как прокажённый. Спасённый от расстрела, но не принятый обратно.

Сергей понимал. Система выплюнула Тухачевского — а потом была вынуждена принять назад. Но не простила.

— Это пройдёт?

— Со временем — да. Если маршал останется на свободе достаточно долго, если покажет себя в деле. Люди забывают. Но нужно время.

— Сколько?

— Год. Два. Может — больше.

Года у них было мало. Три с половиной — до войны.

Третья часть доклада — специалисты.

— По инженерам и конструкторам, — Берия достал отдельную подборку. — Здесь ситуация лучше. Пересмотрено шестьсот сорок два дела. Освобождено — четыреста девяносто один человек.

— Процент выше, чем в среднем?

— Значительно выше, товарищ Сталин. Дела инженеров — в основном липовые. Сломался станок — вредительство. Не выполнили план — саботаж. Доказательств реальных преступлений — почти нет.

— Куда направлены освобождённые?

— Большинство — обратно на производство. Заводы их ждут, специалистов не хватает. Некоторые — отказываются. Боятся возвращаться туда, где их арестовали.

— Что с ними?

— Направляем в другие места. Новые заводы, другие города. Там — легче начать заново.

— Разумно. Поликарпов докладывал — его людей вернули?

— Троих из четверых, товарищ Сталин. Четвёртый… — Берия замялся.

— Томашевич?

— Да. Расстрелян в марте. До нашего вмешательства.

Молчание.

— Семье помогли?

— Да, товарищ Сталин. Пенсия, квартира. Реабилитация — посмертная.

Посмертная реабилитация. Слова, которые ничего не возвращают.

После доклада — разговор о будущем.

— Лаврентий Павлович, — Сергей откинулся в кресле. — Как думаешь — сколько времени нужно, чтобы разобрать всё?

— Всё — это сколько, товарищ Сталин?

— Все несправедливые приговоры. Всех невинно осуждённых.

Берия снял пенсне, протёр.

— При нынешних темпах — пять-семь лет. При ускоренных — три-четыре. Но это — только пересмотр. Освобождение, восстановление прав, возвращение к жизни — дольше.

— А если — только самые вопиющие случаи? Расстрельные приговоры, длительные сроки?

— Тогда — быстрее. Год-полтора.

Год-полтора. К тридцать девятому можно успеть — освободить тех, кого ещё можно спасти.

— Сосредоточься на этом, — сказал Сергей. — Приоритет — расстрельные дела и сроки свыше десяти лет. Там — самые тяжёлые случаи.

— Сделаем.

— И ещё — отдельный список. Учёные, конструкторы, инженеры. Все, кто сидит по техническим специальностям. Их — в первую очередь.

— Сделаем.

Берия коротко кивнул — и вышел.

Тишина. Цифры на столе. Двадцать три тысячи дел рассмотрено. Девять тысяч — прекращено. Семь тысяч человек — на свободе.

А восемьсот тысяч — всё ещё за колючей проволокой.

Реабилитация начнётся только после смерти Сталина. Через пятнадцать лет. Многие не доживут. Так было. Так должно было быть.

Здесь — началась сейчас. Медленно, со скрипом, против сопротивления системы. Но началась.

Каждый освобождённый — это жизнь. Семья, которая дождалась. Дети, которые увидят отца. Специалист, который вернётся к работе.

Семь тысяч жизней за четыре месяца.

Мало. Ничтожно мало по сравнению с масштабом трагедии.

Но больше, чем ничего.

Вечером — другой посетитель.

Вышинский — прокурор СССР, человек с острым лицом и холодными глазами. Тот самый, который вёл показательные процессы, требовал расстрелов, называл подсудимых «бешеными собаками».

Теперь — председатель комиссии по расследованию преступлений НКВД.

Ирония истории? Или расчёт — кто лучше знает систему, чем тот, кто был её частью?

— Товарищ Сталин, — Вышинский сел, положил папку на колени. — Докладываю о ходе расследования по делу бывшего наркома Ежова.

— Слушаю.

— Следствие завершено. Собраны показания семидесяти трёх свидетелей, изучены документы, проведены экспертизы. Обвинение готово.

— В чём обвиняется?

— Превышение власти, фальсификация уголовных дел, применение незаконных методов следствия, организация массовых репрессий против невинных граждан. И — попытка вооружённого мятежа двадцать второго июня.

— Расстрельная статья?

— По совокупности — да, товарищ Сталин. Высшая мера.

Сергей помолчал.

— Нет.

Вышинский поднял брови.

— Простите, товарищ Сталин?

— Не расстрел. Заключение. Двадцать пять лет.

— Но… товарищ Сталин, по закону…

— По закону — суд определяет меру наказания. Я говорю о рекомендации. Передайте суду — расстрел нецелесообразен.

Вышинский смотрел на него — непонимающе, почти испуганно.

— Могу я узнать причину, товарищ Сталин?

— Можешь. Расстрел — это точка. Конец истории. А мне нужно, чтобы история продолжалась. Чтобы Ежов сидел в лагере — том самом, куда отправлял других. Чтобы каждый день вспоминал, что он делал. Чтобы знал — возмездие бывает не только смертью.

Он помолчал.

— И ещё — чтобы другие видели. Видели, что палач получил то же, что давал жертвам. Это — урок. Важный урок.

Вышинский медленно кивнул.

— Понимаю, товарищ Сталин. Передам.

После ухода Вышинского — тишина.

Сергей стоял у окна, смотрел на вечернюю Москву. Огни, движение, жизнь.

Ежов будет жить. В лагере, в бараке, среди тех, кого сам туда отправил. Каждый день — напоминание о содеянном.

Достаточное ли наказание? Для тысяч погибших, для сотен тысяч искалеченных судеб?

Нет. Никакое наказание не будет достаточным.

Но расстрел — слишком просто. Слишком быстро. Пуля в затылок — и всё кончено. Никаких страданий, никакого осознания.

А так — годы. Годы, чтобы думать. Годы, чтобы понять.

Если он способен понять.

Ночью — работа с документами.

Списки освобождённых, списки ожидающих пересмотра, списки погибших — которых уже не вернуть.

Сергей читал фамилии — сотни, тысячи фамилий. За каждой — человек. Судьба. История.

Иванов А. П., инженер, 42 года. Осуждён за «вредительство», срок 10 лет. Освобождён в сентябре 1937. Вернулся на завод.

Петрова М. С., врач, 35 лет. Осуждена за «связь с врагами народа», срок 8 лет. Освобождена в октябре 1937. Восстановлена в должности.

Сидоров В. Н., командир полка, 48 лет. Осуждён за «участие в военном заговоре», приговорён к расстрелу. Приговор отменён в августе 1937. Восстановлен в звании.

Строчки, строчки, строчки. Жизни, спасённые от уничтожения.

И другие строчки — те, которых уже не спасти.

Козлов П. И., конструктор, 39 лет. Расстрелян в январе 1937.

Морозова Е. А., учительница, 28 лет. Умерла в лагере в марте 1937.

Волков С. С., командир дивизии, 52 года. Расстрелян в мае 1937.

Каждая фамилия — как удар. Люди, которых он не успел спасти. Которые погибли, пока он разбирался, планировал, действовал.

Сергей отложил списки, потёр лицо руками.

Невозможно спасти всех. Это он знал с самого начала. Машина была запущена задолго до его появления — и остановить её мгновенно было нельзя.

Но каждый день промедления — это новые жертвы. Каждое неприятое решение — это чья-то смерть.

Груз, который невозможно сбросить. Который будет давить — до конца.

Под утро — короткий сон.

Сны были тяжёлыми, рваными. Лица, фамилии, цифры — всё смешалось.

Он проснулся с рассветом, разбитый, с головной болью.

Новый день. Новые решения. Новые жизни — спасённые или потерянные.

До парада в честь двадцатилетия Октября — пять дней. Нужно готовиться.