Пробуждение

Глава 43 Кто вы есть товарищ Хрущев?

8 августа 1937 года

Ночь не приносила покоя.

Потолок. Тени. Два часа — и голова работает яснее, чем днём. Танки, самолёты, шерсть, Испания. Бесконечный поток дел, которые нужно было решать.

Но сегодня ночью мысли свернули в другую сторону.

Люди. Не техника, не планы — люди. Те, кого он знал по книгам из будущего. Те, кто сыграл свою роль в истории — хорошую или плохую.

Многих он уже встречал здесь. Тухачевский — спасён. Якир, Уборевич — живы. Кошкин работает над танками, Поликарпов — над самолётами. Это — те, кого нужно было защитить.

Но были и другие. Те, о ком он почти не думал. Те, чья судьба в другой жизни сложилась скверно — и не только для них.

Сергей сел на кровати, потёр лицо руками.

Павлов. Дмитрий Григорьевич Павлов.

Имя всплыло в памяти неожиданно. Командир танковой бригады в Испании, потом — командующий Западным особым военным округом. Человек, который в июне сорок первого потерял фронт. Котлы под Минском, сотни тысяч пленных, катастрофа первых недель войны.

Расстрелян в июле сорок первого. За «трусость, бездействие, развал управления».

Был ли он виноват? Сергей помнил споры историков. Одни считали Павлова бездарным командиром, другие — козлом отпущения, на которого списали системные ошибки. Правда, как обычно, была где-то посередине.

Но сейчас — август тридцать седьмого. Павлов ещё не командует округом. Он — в Испании, воюет с франкистами. Герой, орденоносец.

Что с ним делать?

Сергей встал, подошёл к окну.

За стеклом — темнота, огни охраны. Тихая августовская ночь.

Павлов ещё ничего не сделал. Никаких преступлений, никаких ошибок. Сейчас он — храбрый командир, рискующий жизнью в чужой стране.

Можно ли наказывать человека за то, что он ещё не совершил? За то, что он совершит — или не совершит — к сорок первому году?

Нет. Это было бы несправедливо. И глупо.

Но можно — наблюдать. Оценивать. Понимать, на что человек способен.

Павлов — храбрый. Это несомненно. В Испании он лично водил танки в атаку, рисковал жизнью. Но храбрость и умение командовать — разные вещи. Командир бригады и командир округа — разный масштаб, разная ответственность.

Его повысили слишком быстро. От командира бригады — до командующего округом за три года. Не хватило опыта, не хватило понимания масштаба.

Здесь — можно сделать иначе. Не мешать карьере, но и не форсировать. Дать время вырасти, набраться опыта. И — присмотреться. Понять, способен ли он на большее.

Сергей вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.

Ещё одно имя крутилось в голове. Неприятное, скользкое.

Хрущёв.

Никита Сергеевич Хрущёв.

Сергей помнил его хорошо — по фильмам, по книгам, по воспоминаниям очевидцев. Лысый, крикливый, с украинским акцентом. Человек, который после смерти Сталина развенчает «культ личности». Который расскажет о репрессиях, о расстрелах, о ГУЛАГе.

И который сам — подписывал расстрельные списки. Требовал увеличения «лимитов» на аресты. Был одним из самых рьяных исполнителей террора.

Сейчас — август тридцать седьмого. Хрущёв — первый секретарь Московского горкома. Один из руководителей столицы, член ЦК. На хорошем счету, на подъёме.

Что он делает прямо сейчас?

Сергей попытался вспомнить. Тридцать седьмой — пик репрессий в Москве. Тысячи арестов, расстрелов. Хрущёв — активно участвовал, требовал, подписывал.

Но здесь — история другая. Ежов арестован, репрессии сворачиваются. Что делает Хрущёв в этих условиях?

Подстраивается? Выжидает? Или — готовит что-то?

Утром Сергей вызвал Берию.

Нарком НКВД явился через час — подтянутый, свежий, как будто не было бессонной ночи.

— Товарищ Сталин, вызывали?

— Садись, Лаврентий Павлович. Разговор будет долгий.

Берия сел, достал блокнот.

— Слушаю.

— Мне нужна информация. По двум людям.

— Каким?

— Первый — Павлов Дмитрий Григорьевич. Командир танковой бригады, сейчас в Испании.

Берия записал.

— Что именно интересует?

— Всё. Биография, характеристики, отзывы командиров. Как воюет, как командует, какие у него сильные и слабые стороны.

— Сделаем, товарищ Сталин. Что-то конкретное ищете?

— Хочу понять, на что он способен. Храбрый — это я знаю. А дальше?

— Второй?

— Хрущёв Никита Сергеевич. Первый секретарь Московского горкома.

Берия чуть приподнял бровь.

— Хрущёв? Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Просто хочу знать, чем он занимается. Как работает, с кем встречается, какие решения принимает.

— Это… это деликатный вопрос, товарищ Сталин. Хрущёв — член ЦК, руководитель столицы. Наблюдение за ним…

— Я не говорю о наблюдении. Я говорю об информации. Открытой, доступной. Отчёты о работе горкома, решения бюро, выступления на собраниях.

Берия расслабился.

— Это — без проблем. Подготовлю сводку.

— И ещё — его участие в репрессиях. При Ежове. Какие списки подписывал, какие лимиты запрашивал.

Пауза. Берия снял пенсне, протёр. Надел. Посмотрел так, словно заново примерялся к собеседнику.

— Товарищ Сталин, это есть в архивах НКВД. Но… Хрущёв действовал в рамках тогдашней политики. Как и многие другие.

— Я знаю. Мне нужны факты, не оценки. Сколько арестов было в Москве при нём, сколько расстрелов. Цифры.

— Сделаю.

После ухода Берии Сергей долго сидел, глядя в окно.

Хрущёв. Сложная фигура.

С одной стороны — активный участник репрессий. Человек, который отправлял на смерть тысячи. Который потом, через двадцать лет, будет рассказывать о «преступлениях Сталина», забывая о собственной роли.

С другой — он ещё ничего не сделал. Здесь, в этой реальности, репрессии сворачиваются. Ежов арестован, Берия получил приказ действовать в рамках закона. Списки, которые Хрущёв подписывал в той реальности, — здесь, возможно, не существуют.

Можно ли судить человека за то, что он сделал в другой реальности?

Нет. Но можно — присмотреться. Понять, что он за человек. Какие у него амбиции, какие методы.

И — быть готовым. Если пойдёт по знакомой дороге — остановить. Если нет — оставить в покое.

Через три дня Берия принёс отчёт.

Две папки — толстые, с грифом «секретно».

— По Павлову, товарищ Сталин, — он положил первую папку на стол. — Биография, характеристики, отчёты из Испании.

Сергей открыл, пролистал.

Павлов Дмитрий Григорьевич, 1897 года рождения. Из крестьян. Участник империалистической войны и Гражданской. Командир танковой бригады с 1936 года. В Испании — с октября того же года.

Характеристики — положительные. «Храбр», «инициативен», «лично водит танки в бой». «Пользуется авторитетом у подчинённых».

Но были и замечания. «Склонен к импровизации», «иногда пренебрегает планированием», «переоценивает свои силы».

Сергей отложил папку.

— Что думаешь?

Берия пожал плечами.

— Храбрый командир, товарищ Сталин. Хороший командир тактического звена. Но… стратег ли? Не уверен.

— Почему?

— Слишком любит лично участвовать. Командир бригады, который сам ведёт танк в атаку — это красиво, но это не командование. Командир должен управлять, а не драться.

Он знал это. Не из докладов — из памяти, которой не должно было быть.

— Ладно. Что по Хрущёву?

Берия положил вторую папку.

— Сложнее, товарищ Сталин. Много материала.

Сергей открыл.

Хрущёв Никита Сергеевич, 1894 года рождения. Из рабочих. Участник Гражданской войны. Партийный работник с двадцатых годов. Первый секретарь Московского горкома с 1935 года.

Характеристики — положительные. «Энергичен», «инициативен», «хороший организатор». «Близок к массам», «популярен среди рабочих».

Но дальше — цифры. Те самые, которые Сергей просил.

Аресты в Москве и области за 1936–1937 годы. Тысячи имён, тысячи судеб.

Списки, завизированные Хрущёвым. Резолюции: «Согласен», «Утверждаю», «Ускорить».

Запросы на увеличение «лимитов» — квот на расстрелы и лагерные сроки.

Сергей читал и чувствовал, как внутри поднимается холод.

Те самые списки, которые в другой реальности погубили тысячи. Здесь — многие из них, возможно, остались живы. Репрессии свернулись раньше, Ежов арестован.

Но Хрущёв — подписывал. Требовал. Участвовал.

Пока — до ареста Ежова.

А после?

— Что он делает сейчас? — спросил Сергей.

Берия достал ещё несколько листов.

— После ареста Ежова — резко изменил курс. Публично осудил «перегибы», выступил за «восстановление социалистической законности». На последнем пленуме горкома — говорил о необходимости «исправления ошибок».

— То есть — перестроился?

— Так точно, товарищ Сталин. Очень быстро перестроился. Буквально за неделю.

Сергей усмехнулся.

— Гибкий человек.

— Очень гибкий. Умеет чувствовать, куда ветер дует.

— Это хорошо или плохо?

Берия помедлил.

— Зависит от того, чей ветер, товарищ Сталин.

После ухода Берии Сергей долго сидел над папками.

Два человека. Два разных случая.

Павлов — храбрый, но ограниченный. Хороший тактик, но слабый стратег. Его нельзя ставить на большие должности — не справится. Но нельзя и списывать — в нужном месте он будет полезен.

Решение: оставить на среднем уровне. Командир дивизии, максимум — корпуса. Не выше. Пусть воюет там, где может — в бою, а не в штабе.

Хрущёв — сложнее. Умный, гибкий, амбициозный. Умеет приспосабливаться, умеет выживать. При Ежове — был палачом. После Ежова — стал «борцом с перегибами».

Странная работа — судить людей за то, что они ещё не сделали. За потенциал, за склонности, за возможности.

Несправедливо? Может быть. Но у него не было выбора. Он знал будущее — или его версию. И должен был использовать это знание.

Чтобы будущее стало другим.

Вечером — звонок от Светланы.

— Папа! Ты обещал приехать в воскресенье!

— Обещал. И приеду.

— Правда? А то ты всё время занят…

— В воскресенье — не занят. Поедем на дачу, будем гулять.

— Ура!