Пробуждение

Глава 39 Долг

Церемония была назначена на полдень.

Сергей настоял на том, чтобы провести её в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца. Власик возражал — слишком пышно для награждения охраны, привлечёт внимание. Но Сергей был непреклонен.

— Эти люди защищали меня ценой своей жизни. Они заслужили большее, чем тихая церемония в кабинете.

Георгиевский зал сиял. Белые стены с золотыми орденскими звёздами, мраморные колонны, огромные люстры. Зал воинской славы — здесь награждали героев ещё при царях.

Теперь — будут награждать тех, кого не замечают. Охрану. Людей, которые стоят за спиной, следят, защищают. О которых не пишут в газетах, не снимают фильмов.

Людей, одиннадцать из которых погибли три недели назад.

Они выстроились в две шеренги — сорок три человека.

Сергей вошёл в зал и на мгновение остановился у дверей.

Форма — парадная, отутюженная. Сапоги блестят. Лица — серьёзные, напряжённые. Но на некоторых — следы недавних боёв: забинтованная рука у одного, шрам на щеке у другого, третий — на костылях, левая нога в гипсе.

Власик шёл рядом, тоже в парадном мундире. Голова всё ещё забинтована — рана от того боя.

— Смирно! — скомандовал капитан Круглов, командир роты.

Строй замер.

Сергей медленно пошёл вдоль шеренги.

Лица. Молодые и не очень. Русские, украинцы, грузины, татары — вся страна в одном строю. Люди, которые три недели назад стояли между ним и смертью.

Он останавливался у каждого, смотрел в глаза. Некоторые выдерживали взгляд, другие — отводили.

У одного — совсем молодого, лет двадцати — на груди темнело пятно крови, проступившее сквозь повязку под гимнастёркой.

— Как тебя зовут? — спросил Сергей.

— Красноармеец Петренко, товарищ Сталин!

— Ранение?

— Сквозное, товарищ Сталин! В грудь, навылет! Врачи говорят — повезло, лёгкое не задето!

— Болит?

Петренко замялся.

— Терпимо, товарищ Сталин.

— Почему в строю? Мог остаться в госпитале.

— Никак нет, товарищ Сталин! Не мог! Все наши здесь, и я — тоже!

Сергей кивнул, пошёл дальше.

Следующий — тот, что на костылях. Старшина Демченко, судя по нашивкам.

— Нога?

— Осколок, товарищ Сталин. Граната рядом рванула. Врачи хотели отнять, но я не дал.

— Как это — не дал?

— Сказал — лучше умру, чем без ноги. Они — поругались, но спасли.

Сергей посмотрел на него — немолодой уже, лет сорок пять. Седина в висках, морщины.

— Сколько служишь?

— Двадцать два года, товарищ Сталин. С Гражданской.

— Семья?

— Жена, двое детей. Сын — в армии, дочь — в школе.

— Они знают, что случилось?

Демченко помедлил.

— Нет, товарищ Сталин. Нам сказали — не говорить.

— Правильно сказали. Но когда-нибудь — узнают. И будут гордиться.

Он пошёл дальше.

В конце второй шеренги — пустое место. Вернее, не пустое — там стоял табурет с фотографией.

Сергей остановился.

На фотографии — молодое лицо. Улыбающееся, открытое. Младший сержант Воронов, как гласила подпись.

— Кто это? — спросил он, хотя уже знал.

— Младший сержант Воронов, товарищ Сталин, — ответил Власик. — Погиб в бою. Закрыл собой пролом в воротах, дал время подтянуть подкрепление.

— Сколько лет?

— Двадцать один, товарищ Сталин. Не женат. Мать — в Рязани.

Двадцать один год. Ребёнок. Погиб, чтобы другие могли жить.

Сергей стоял перед фотографией молча. Целую минуту — долгую, тяжёлую.

Потом — повернулся к строю.

— Товарищи.

Голос его был негромким, но в тишине зала — слышен каждому.

— Три недели назад вы выполнили свой долг. Не на фронте, не в далёкой стране — здесь, под Москвой. Вы защищали… — он помедлил, — меня. Одного человека. И одиннадцать из вас за это погибли.

Он обвёл взглядом строй.

— Я знаю, что вы думаете. Зачем? Зачем умирать за одного человека, когда в стране — миллионы? Что такого особенного в этом человеке?

Молчание.

— Отвечу. Ничего. Я — такой же, как вы. Человек со своими слабостями, ошибками, страхами. Я не заслуживаю вашей смерти. Никто не заслуживает.

Он сделал паузу.

— Но вы защищали не меня. Вы защищали то, что я представляю. Государство. Порядок. Страну, в которой живут ваши семьи. Если бы тем ночью мятежники победили — что было бы дальше? Хаос. Борьба за власть. Кровь — не одиннадцать человек, а тысячи, может, десятки тысяч.

Он подошёл к строю ближе.

— Вы этого не допустили. Вы стояли на посту, когда другие — спали. Вы стреляли, когда можно было бежать. Вы умирали, чтобы другие жили.

Голос его дрогнул — почти незаметно.

— За это — спасибо. От меня лично. И от страны, которую вы защитили.

После речи — награждение.

Власик подносил ордена на красных подушечках. Сергей брал каждый, сам прикалывал к груди награждаемого.

Орден Красного Знамени — высшая боевая награда. Её получили все сорок три человека.

Плюс — одиннадцать посмертно. Эти ордена лежали отдельно, на столе под портретами погибших.

Сергей вручал награды молча. Пожимал руку каждому, смотрел в глаза. Некоторые — отвечали твёрдым взглядом. Другие — отводили глаза, смущённые.

Красноармеец Петренко — тот, с ранением в грудь — когда Сергей приколол орден, вдруг покачнулся.

— Держись, — Сергей поддержал его за локоть. — Может, сядешь?

— Никак нет, товарищ Сталин. Достою.

— Уверен?

— Так точно.

Он достоял. Бледный как мел, с испариной на лбу — но достоял.

Старшина Демченко на костылях — когда Сергей прикалывал орден, тихо сказал:

— Спасибо, товарищ Сталин. За ребят — спасибо.

— Это вам спасибо.

— Мы просто делали свою работу.

— Не просто. Вы могли сдаться, открыть ворота, сказать — их больше, нам не справиться. Но вы этого не сделали.

Демченко помолчал.

— Нельзя было, товарищ Сталин. Мы — присягу давали. А присяга — это не слова.

Посмертные награды Сергей вручал последними.

Одиннадцать орденов. Одиннадцать фотографий на столе.

Воронов — двадцать один год. Закрыл собой пролом в воротах.

Сидоренко — двадцать семь лет. Вынес раненого товарища под огнём, был убит на обратном пути.

Ахметов — тридцать два года. Пулемётчик на вышке. Стрелял до последнего патрона, потом — до последнего вздоха.

Иванов, Петров, Коваленко, Мамедов, Григорьев, Шевченко, Козлов, Яковлев.

Одиннадцать имён. Одиннадцать жизней, отданных за него.

Сергей брал каждый орден, держал в руках. Смотрел на фотографию. Пытался запомнить лицо.

Это было меньшее, что он мог сделать.

— Эти награды, — сказал он, — будут переданы семьям погибших. Вместе с пенсиями, квартирами, помощью. Государство не забудет тех, кто отдал за него жизнь.

Он помолчал.

— И я — не забуду.

После церемонии — неформальная часть.

Накрытые столы в соседнем зале. Еда, напитки. Сергей настоял — пусть люди поедят, отдохнут. Заслужили.

Он сам ходил между столами, разговаривал с бойцами. Не официально — просто. Как человек с человеком.

— Откуда родом?

— Как семья?

— Чего не хватает на службе?

Ответы были разными. Кто-то — из деревни под Смоленском, кто-то — из Баку. Семьи — у большинства были, дети — тоже. Не хватало — многого: жилья, денег, отпусков.

Сергей слушал, запоминал. Некоторые вещи — можно было исправить сразу. Другие — требовали времени.

К нему подошёл капитан Круглов — командир роты.

— Товарищ Сталин, разрешите обратиться?

— Давай, капитан.

— Ребята просили передать… мы… мы благодарны. За церемонию, за награды. Но главное — за то, что вы помните. Про тех, кто погиб.

— Как я могу не помнить?

Круглов замялся.

— Раньше… раньше было иначе, товарищ Сталин. Если кто-то из охраны погибал — тихо хоронили, семье — пенсию, и всё. Никто не знал, никто не помнил.

— А теперь?

— А теперь — Георгиевский зал. Ордена. Вы лично. Это… это много значит.

Сергей посмотрел на него — молодой ещё, лет тридцать. Но глаза — усталые, видевшие смерть.

— Капитан, я скажу тебе кое-что. Один раз.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Те одиннадцать человек — они погибли из-за меня. Не за меня — из-за меня. Потому что я не сумел предотвратить мятеж раньше. Потому что позволил Ежову зайти слишком далеко.

Круглов молчал.

— Это — моя вина. И я буду нести её до конца жизни. Награды, церемонии — это не искупление. Искупления — нет. Есть только память. И обещание — что такое не повторится.

Он помолчал.

— Ты понимаешь?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Хорошо. Иди к своим людям.

В конце вечера — ещё один разговор.

Сергей нашёл Власика у окна, одного. Начальник охраны стоял, глядя на закат.

— Николай Сидорович.

— Товарищ Сталин.

— Как голова?

Власик коснулся повязки.

— Заживает. Врачи говорят — через неделю снимут швы.

— Хорошо.

Они стояли рядом, молча глядя на заходящее солнце.

— Товарищ Сталин, — Власик первым нарушил молчание. — Разрешите вопрос?

— Давай.

— Зачем всё это? Церемония, речи, награды? Раньше вы… раньше было иначе.

— Раньше было неправильно.

— Но почему изменилось?

Сергей молчал, обдумывая ответ.

— Потому что я понял кое-что, Николай Сидорович. Понял — слишком поздно, но понял.

— Что именно?

— Что государство — это не я. Не кабинеты, не приказы, не власть. Государство — это люди. Вот эти, — он кивнул в сторону зала, где сидели бойцы. — И миллионы других. Они — страна. А я — только тот, кому они доверили.

— Товарищ Сталин, я служу вам пятнадцать лет. Защищал вас, охранял, рисковал жизнью. И никогда не спрашивал — зачем. Это была моя работа. Я буду защищать вас до конца, товарищ Сталин.

Сергей протянул руку. Власик пожал её — крепко, по-мужски.

— Спасибо, Николай Сидорович.

— Служу Советскому Союзу.

Церемония закончилась к вечеру. Сергей стоял у окна, смотрел, как уходят машины.