Пробуждение

Глава 30 Арест

Ежов приехал через час — бледный, с папкой под мышкой, с лихорадочным блеском в глазах.

Сергей принял его в кабинете на Ближней даче. Не в Кремле — здесь было проще контролировать ситуацию, здесь не было лишних ушей.

— Садись, Николай Иванович. Что у тебя?

Ежов сел, раскрыл папку. Руки чуть подрагивали — от волнения или от водки, которую он пил всё больше.

— Товарищ Сталин, получены новые материалы по делу военного заговора. Показания Примакова и Путны.

Примаков. Путна. Сергей знал эти имена — комкоры, арестованные ещё в августе тридцать шестого по другим обвинениям. Теперь, видимо, их «дожали» до нужных показаний.

— Читай.

Ежов достал протоколы, начал зачитывать.

— «Вопрос: Расскажите о вашем участии в военном заговоре. Ответ: Я, Примаков Виталий Маркович, признаю, что с 1933 года являлся участником антисоветского военно-троцкистского заговора, возглавляемого Тухачевским…»

Сергей слушал, не перебивая. Знакомая картина — признания, написанные как под копирку. Имена, даты, явки. «Я получал указания от…», «Мы планировали…», «Целью заговора было…».

Конвейер работал.

— «…Путна показал, что в ноябре 1935 года встречался с Тухачевским на квартире Якира, где обсуждались планы военного переворота в случае войны с Германией. Присутствовали также Уборевич, Корк, Фельдман…»

— Стоп, — сказал Сергей.

Ежов замолчал, поднял глаза.

— В ноябре тридцать пятого, говоришь? Путна был где в это время?

— В Лондоне, товарищ Сталин. Военный атташе.

— Вот именно. В Лондоне. А встречался на квартире Якира в Киеве?

Пауза. Ежов листал бумаги, искал ответ.

— Он мог приезжать в отпуск…

— Проверь. Когда у Путны был отпуск в тридцать пятом году, где он его проводил. И принеси мне документы — билеты, визы, отметки о пересечении границы.

Ежов бледнел на глазах.

— Товарищ Сталин, показания получены в ходе следствия…

— Показания — это слова, Николай Иванович. А я хочу факты. Путна был в Киеве в ноябре тридцать пятого — да или нет? Докажи.

Молчание.

Сергей откинулся в кресле, разглядывая наркома. Маленький человек с большой властью. Палач, который сам боялся стать жертвой.

— Что ещё у тебя?

Ежов собрался с духом.

— Товарищ Сталин, я прошу санкции на арест Тухачевского, Якира, Уборевича и других фигурантов дела. Материалов достаточно.

— Нет.

Одно слово. Тяжёлое, как камень.

— Товарищ Сталин…

— Я сказал — нет. Материалов недостаточно. Немецкие документы — под вопросом. Показания Примакова и Путны — не проверены. Я не буду арестовывать командующих военными округами на основании того, что ты принёс.

Ежов стиснул зубы. В глазах — уже не страх. Злость. Ненависть, еле сдерживаемая.

— Товарищ Сталин, враги не ждут. Каждый день промедления — это возможность для заговорщиков нанести удар.

— Какой удар? — Сергей подался вперёд. — Конкретно? Что они планируют, когда, как? Покажи мне план переворота, покажи списки участников, покажи оружие, явки, связи. Покажи хоть что-то, кроме выбитых признаний!

— Признания — это доказательства!

— Признания — это слова! Под пытками человек признается в чём угодно. Ты это знаешь лучше меня.

Пауза. Тяжёлая, звенящая.

Ежов сидел неподвижно. Сергей видел, как в его голове крутятся шестерёнки. Нарком понимал: что-то изменилось. Хозяин больше не подписывает списки не глядя. Хозяин задаёт вопросы, требует доказательств.

Это было опасно — для Ежова.

— Товарищ Сталин, — голос наркома стал тихим, почти вкрадчивым. — Разрешите вопрос?

— Давай.

— Вы… вы мне не доверяете?

Сергей смотрел на него. Маленький человек с огромной машиной смерти за спиной. Человек, который мог одним словом отправить на расстрел тысячи.

— Я доверяю фактам, Николай Иванович. Принеси мне факты — и поговорим.

— Я понял, товарищ Сталин.

— Свободен.

Ежов встал, собрал бумаги. У двери обернулся.

— Товарищ Сталин, вы получите факты. Скоро.

Он вышел. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно.

Сергей сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь.

«Вы получите факты».

Угроза? Обещание? И то, и другое.

Ежов не отступит. Он уже слишком далеко зашёл, слишком многих арестовал, слишком многих убил. Если дело развалится — он сам окажется на скамье подсудимых.

Значит, он будет фабриковать «факты». Новые показания, новые «доказательства», новых свидетелей. Машина не остановится — она только ускорится.

Сколько времени осталось? День? Два? Неделя?

Сергей взял телефон.

— Поскрёбышев. Срочное заседание Политбюро. Завтра.

Следующие часы прошли в лихорадочной подготовке.

Сергей перечитывал материалы, шлифовал речь, продумывал возможные контраргументы. Что скажет Ежов? Как ответить? Какие вопросы зададут Молотов, Каганович, Ворошилов?

Каждый сценарий нужно было просчитать.

Вечером позвонил Молотов.

— Коба, что происходит? Срочное заседание?

— Завтра узнаешь. Ты со мной?

Пауза.

— С тобой. Но хотелось бы понимать…

— Завтра, — повторил Сергей и повесил трубку.

Чем меньше людей знают заранее — тем лучше. Даже союзники могут проговориться.

Ночью он почти не спал. Лежал в темноте, прокручивая в голове завтрашний день.

Политбюро — десять человек. Сталин, Молотов, Каганович, Ворошилов, Калинин, Андреев, Микоян, Чубарь, Косиор, Эйхе. Ежов — не член Политбюро, но будет присутствовать как докладчик.

Расклад сил?

Молотов — за него, это точно.

Ворошилов — за него, но ненадёжен. Если почувствует, что ветер меняется — переметнётся.

Каганович — флюгер. Будет смотреть, кто побеждает.

Остальные — осторожные, запуганные. Проголосуют так, как скажет большинство.

Ключ — в первых минутах. Нужно захватить инициативу, не дать Ежову развернуться. Ударить первым — и добить.

Сергей встал, подошёл к столу. Снова перечитал речь. Снова проверил каждое слово.

Всё было готово.

Оставалось только выиграть.

Двенадцатого мая, в десять утра, члены Политбюро собрались в зале заседаний Кремля.

Сергей вошёл последним — так было принято. Занял место во главе стола, оглядел присутствующих.

Молотов — справа, сосредоточенный, с блокнотом. Каганович — слева, напряжённый, бегающий взгляд. Ворошилов — бледный, теребит карандаш. Остальные — серые, неподвижные лица. Испуганные лица.

Ежов сидел в конце стола — на месте докладчика. Папки перед ним, помощники за спиной. Готовый к бою.

— Начнём, — сказал Сергей.

Все замерли.

— Товарищи, я созвал это заседание по чрезвычайному поводу. Нам предстоит обсудить так называемое «дело военного заговора».

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Николай Иванович, прошу. Доложи о материалах, которые представляет НКВД.

Ежов встал, раскрыл папку. Голос — уверенный, звонкий.

— Товарищи, органы государственной безопасности располагают неопровержимыми доказательствами существования военно-фашистского заговора в рядах Красной Армии. Заговор возглавляется бывшим заместителем наркома обороны Тухачевским при участии командующих военными округами Якира и Уборевича…

Он говорил долго — почти час. Выкладывал «доказательства» одно за другим. Немецкие документы. Показания Примакова и Путны. Свидетельства других арестованных. Схемы «связей», списки «участников», планы «переворота».

Сергей слушал молча. Не перебивал, не задавал вопросов. Ждал.

Когда Ежов закончил, в зале повисла тишина.

— Благодарю, Николай Иванович, — сказал Сергей. — Теперь позволь мне.

Он встал, вышел из-за стола. Прошёлся вдоль окон, спиной к присутствующим. Классический приём — заставить ждать, нагнетать напряжение.

Потом резко обернулся.

— Товарищи, нас пытаются обмануть.

Шок. Головы повернулись к нему, глаза расширились.

— Да, обмануть. Материалы, которые представил товарищ Ежов — фальшивка. Я это докажу.

Сергей достал из кармана папку — заключение Артузова.

— Это экспертиза немецких документов, проведённая специалистом высшей квалификации. Читаю выводы.

Он читал медленно, чётко выговаривая каждое слово. Подпись фон Секта — подделка. Штамп абвера — неправильный формат. Дата встречи — Тухачевский был в Лондоне. Мёртвый генерал подписывает документы.

С каждой фразой Ежов бледнел всё сильнее.

— Это ложь! — наконец не выдержал он. — Кто проводил экспертизу?

— Артузов, — ответил Сергей спокойно. — Бывший начальник иностранного отдела. Один из лучших специалистов по германским спецслужбам.

— Артузов сам под следствием!

— Был под следствием. Теперь — под моей защитой. И его экспертиза — объективна.

Сергей обвёл зал взглядом.

— Товарищи, я не говорю, что заговора нет. Я говорю, что доказательств нет. То, что нам представлено — либо фальшивки, изготовленные немцами для провокации, либо… — он сделал паузу, — либо фальшивки, изготовленные здесь.

Молчание. Оглушительное, звенящее.

Ежов вскочил.

— Товарищ Сталин, это оскорбление! Органы государственной безопасности работают честно, на благо партии и народа!

— Честно? — Сергей шагнул к нему. — Тогда объясни мне, Николай Иванович. Путна, согласно показаниям, встречался с заговорщиками в Киеве в ноябре тридцать пятого года. Но Путна в это время был в Лондоне — военным атташе. Как он мог присутствовать на встрече?

Ежов молчал.

— Отвечай.

— Он мог… мог приезжать в отпуск…

— У тебя есть документы? Билеты, визы, отметки о пересечении границы?

— Это проверяется…

— Проверяется! — Сергей повысил голос. — Сначала выбиваешь показания, потом проверяешь? Это называется «честная работа»?

Он повернулся к залу.

— Товарищи, я изучил десятки дел, которые ведёт НКВД. И везде — одна картина. Арест. Допрос «с пристрастием». Признание. Расстрел. Никаких реальных доказательств — только слова, выбитые под пытками.

Молотов поднял руку.

— Можно вопрос, товарищ Сталин?

— Давай.

— Какие выводы из сказанного?

— Выводы такие. Первое: аресты военных — приостановить. Полностью. До завершения проверки материалов. Второе: создать комиссию Политбюро для изучения всех обвинений. Третье: товарищу Ежову — представить реальные доказательства в течение двух недель. Не показания — факты. Документы, свидетельства, улики. Если таких доказательств не будет — дело закрыть.

Ежов побагровел.

— Товарищ Сталин, это невозможно! Враги…

— Враги подождут, — отрезал Сергей. — Или их нет. В любом случае — я хочу знать правду. Не признания — правду.

Он обвёл зал взглядом.

— Голосуем. Кто за предложенные меры?

Пауза. Долгая, мучительная.

Молотов поднял руку первым.

За ним — Ворошилов. Неуверенно, но поднял.

Каганович смотрел на них, колебался. Потом — медленно поднял руку.

Один за другим — все остальные. Калинин, Андреев, Микоян, Чубарь, Косиор, Эйхе.

Единогласно.

Ежов стоял белый как мел. Папки в руках тряслись.

— Решение принято, — сказал Сергей. — Николай Иванович, ты слышал. Две недели. Реальные доказательства. Или — никаких арестов.

Он повернулся к выходу.

— Заседание окончено.

После заседания — разговор с Молотовым в кулуарах.

— Ты понимаешь, что сделал? — Молотов говорил тихо, почти шёпотом.

— Понимаю.

— Ежов не простит. Он будет искать способ ударить.

— Пусть ищет. У него две недели.

— А потом?

Сергей посмотрел на него.

— Потом — посмотрим. Если он найдёт реальные доказательства — значит, заговор есть. Если нет — значит, нет.

— А если он сфабрикует?

— Тогда я это докажу. Как сегодня.

Молотов покачал головой.

— Ты играешь с огнём, Коба. Ежов — не просто нарком. За ним — аппарат, агентура, страх. Он может…

— Что он может? — перебил Сергей. — Арестовать меня?

Пауза.

— Нет. Пока нет. Но ты создаёшь ему врагов в Политбюро. Рано или поздно он поймёт, что его снимают. И тогда…

— И тогда он станет опасен. Знаю. Работаю над этим.

— Берия?

Сергей кивнул.

— Берия. Когда придёт время.

Молотов вздохнул.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Я тоже надеюсь.

Вечером, на даче, Сергей подводил итоги.

Первая битва выиграна. Аресты приостановлены, Ежов унижен, Политбюро на его стороне.

Но война не окончена.

Ежов будет контратаковать — это неизбежно. Две недели — достаточно времени, чтобы сфабриковать любые «доказательства». Новые показания, новые «свидетели», новые документы.

Нужно быть готовым.

Сергей взял тетрадь, начал писать.

'12 мая 1937. Итоги заседания Политбюро.

Результат: аресты приостановлены, создана комиссия по проверке.

Союзники: Молотов (твёрдо), Ворошилов (условно), остальные — следуют за большинством.

Противники: Ежов (открыто), Фриновский (исполнитель).

Риски: — Ежов будет фабриковать новые «доказательства» — Возможна попытка обойти Политбюро — аресты без санкции — Давление на свидетелей (Артузов)

Следующие шаги: — Усилить охрану Артузова — Предупредить Тухачевского — пока молчать, не привлекать внимания — Готовить следующий удар по Ежову — компромат Берии — Если через две недели Ежов принесёт новые «доказательства» — разбить их публично'.

Он закрыл тетрадь.

За окном темнело. Москва засыпала — обычный вечер, обычная жизнь.

А он сидел в кабинете диктатора и планировал, как спасти людей от машины, которую сам же и возглавлял.

Парадокс? Абсурд?

Нет. Просто — единственный способ.

Ночью приснился Тухачевский.

Маршал стоял на расстрельном полигоне — руки связаны за спиной, глаза завязаны. Рядом — Якир, Уборевич, другие. Строй приговорённых.

— Ты обещал, — сказал Тухачевский. — Ты обещал спасти.

— Я пытаюсь, — ответил Сергей.

— Пытаешься? — маршал усмехнулся. — Мы мертвы. Все мертвы. Ты опоздал.

Залп.

Сергей проснулся в холодном поту.

За окном — рассвет. Новый день. Тринадцатое мая.

Две недели — четырнадцать дней, чтобы выиграть эту войну.

Он встал, умылся, оделся. Вызвал Поскрёбышева.

— Срочно. Доклад о передвижениях Ежова за последние сутки. Кого он встречал, с кем говорил.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Война продолжалась.

Следующие дни превратились в гонку.

Ежов не сидел сложа руки. Сергей получал отчёты — нарком метался по Москве, встречался с подчинёнными, проводил совещания на Лубянке. Допросы арестованных усилились — НКВД выжимало из людей всё, что можно.

Четырнадцатого мая — первый тревожный сигнал.

Берия позвонил поздно вечером.

— Товарищ Сталин, срочная информация. Ежов провёл сегодня допрос Корка. Лично, без протокола.

Корк. Командарм, один из фигурантов «дела». В реальной истории — расстрелян вместе с Тухачевским.

— Результат?

— Показания. Корк признал участие в заговоре, назвал имена. В том числе — Тухачевского.

Сергей сжал трубку.

— Как получены показания?

— Мои люди сообщают: избиение, угрозы семье. Жену Корка арестовали сегодня утром.

Жена. Классический приём — бить по близким.

— Где Корк сейчас?

— На Лубянке. Внутренняя тюрьма.

— Состояние?

— Плохое, товарищ Сталин. Говорят — сломлен.

Сергей молчал, обдумывая.

Корк — не главная цель. Главная — Тухачевский. Но показания Корка могут стать «доказательством», которого требовал Сергей.

«Смотрите, товарищ Сталин, вот признание командарма. Он называет Тухачевского главой заговора. Это ли не факт?»

Нет. Это не факт. Это — выбитые показания, ничего больше.

Но для Политбюро — может хватить.

— Лаврентий Павлович, — сказал Сергей. — Мне нужны протоколы допросов Корка. Все, которые сможешь достать.

— Сделаю, товарищ Сталин.

— И ещё. Жена Корка — где она?

— Бутырка, насколько я знаю.

— Проследи. Если с ней что-то случится — я хочу знать.

— Сделаю.

Сергей положил трубку.

Жена Корка. Заложница. Пока она в тюрьме — Корк будет говорить всё, что скажут.

Можно ли её освободить? Технически — да. Приказ Сталина перевесит любой приказ Ежова.

Но это — открытая война. Пока Сергей действовал через процедуры: Политбюро, комиссии, проверки. Прямое вмешательство в дела НКВД — другой уровень конфликта.

Готов ли он к этому?

А есть ли выбор?

Пятнадцатого мая Сергей вызвал Ежова.

Нарком явился настороженный, с папкой новых «материалов».

— Товарищ Сталин, я подготовил…

— Подожди, — Сергей жестом остановил его. — Сначала — другой вопрос. Жена Корка — кто санкционировал арест?

Ежов моргнул.

— Оперативная необходимость, товарищ Сталин. Она могла предупредить сообщников…

— Каких сообщников? У неё есть обвинения?

— Пока нет, но…

— Освободить.

Пауза.

— Товарищ Сталин, это невозможно. Она — свидетель…

— Освободить, — повторил Сергей, чеканя каждое слово. — Сегодня. Женщина не отвечает за мужа. Если у тебя нет на неё обвинений — она свободна.

Ежов смотрел на него — с ненавистью, которую уже не пытался скрыть.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— И ещё. Я хочу видеть Корка. Лично.

— Это… это невозможно, товарищ Сталин. Он на следствии…

— Я не спрашиваю — возможно или нет. Я говорю — завтра. В полдень. На Лубянке.

Молчание. Ежов стиснул зубы.

— Будет сделано.

— Теперь — что ты принёс?

Ежов раскрыл папку — руки заметно дрожали.

— Новые показания, товарищ Сталин. Примаков, Путна, Корк. Они подтверждают существование заговора…

— Подтверждают? — Сергей листал бумаги. — Как получены эти показания?

— В ходе следствия…

— Я спрашиваю — как. Физическое воздействие применялось?

Ежов молчал.

— Отвечай.

— В рамках допустимого, товарищ Сталин. Согласно установленным методам…

— Каким методам? Покажи мне документ, который разрешает бить заключённых.

Тишина.

— Такого документа нет, — сказал Сергей. — Потому что пытки — незаконны. Даже в СССР. Даже в НКВД.

Он отложил бумаги.

— Николай Иванович, ты представляешь мне показания, полученные под пытками. Это не доказательства — это бумага. Я просил факты — где они?

— Показания…

— Показания можно выбить из любого. Из тебя тоже — если постараться. Это ты понимаешь?

Ежов побледнел.

— Две недели, — напомнил Сергей. — Осталось девять дней. Принеси мне реальные доказательства — или признай, что их нет.

Ежов поднялся. Лицо — белое, неподвижное, как маска.

— Свободен, — сказал Сергей.

Ежов ушёл — быстро, почти бегом.

Сергей смотрел ему вслед.

Девять дней. Что успеет сфабриковать Ежов за девять дней?

И что успеет он сам?

Шестнадцатого мая — визит на Лубянку.

Кортеж въехал во двор главного здания НКВД в полдень — минута в минуту. Охрана оцепила периметр, сотрудники выстроились шеренгой.

Ежов встречал у входа — бледный, с натянутой улыбкой.

— Товарищ Сталин, добро пожаловать…

— Веди к Корку, — отрезал Сергей.

Они спустились в подвал. Длинные коридоры, железные двери, запах сырости и страха. Внутренняя тюрьма НКВД — место, откуда редко выходили живыми.

Камера Корка была в конце коридора.

Охранник открыл дверь, и Сергей вошёл. Один — даже Ежов остался снаружи.

Корк сидел на нарах — сгорбленный, постаревший. Форму сняли, на нём была серая тюремная роба. Лицо — в синяках, один глаз заплыл.

Когда он увидел, кто вошёл, попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на нары.

— Сиди, — сказал Сергей. — Не вставай.

Он подошёл ближе, сел на табурет напротив.

— Август Иванович, расскажи мне, что произошло.

Корк смотрел на него — красными, измученными глазами. В них — страх, боль, и что-то ещё. Надежда?

— Товарищ Сталин… я… я подписал…

— Я знаю, что ты подписал. Я спрашиваю — что произошло на самом деле.

Корк молчал. Губы тряслись.

— Они… они взяли Лизу. Мою жену. Сказали — если не подпишу, её… её тоже…

— Твою жену освободили вчера, — сказал Сергей. — По моему приказу.

Корк вскинул голову.

— Правда?

— Правда. Она дома. В безопасности.

Слёзы потекли по избитому лицу командарма.

— Товарищ Сталин… спасибо… я не знаю, как…

— Теперь расскажи. Что в твоих показаниях — правда, а что — нет.

Корк глотал слёзы, пытался собраться.

— Ничего… ничего не правда, товарищ Сталин. Заговора не было. Я никогда… Тухачевский никогда… Мы солдаты, не заговорщики…

— Тогда почему подписал?

— Они били меня. Три дня. Не давали спать, не давали пить. А потом… потом привезли Лизу. Показали её через стекло. Сказали — если не подпишу, с ней сделают то же самое. Я… я не мог…

Он закрыл лицо руками.

Сергей смотрел на него — на этого сломленного человека, который командовал армиями, который воевал в Гражданскую, который строил оборону страны.

Вот что делала система. Вот что делал Ежов.

— Август Иванович, — сказал он тихо. — Ты готов отказаться от показаний? Официально, на заседании Политбюро?

Корк поднял глаза.

— Меня расстреляют…

— Не расстреляют. Я не дам.

— Но Ежов…

— Ежов сделает то, что я скажу. Или перестанет быть наркомом.

Пауза. Долгая, мучительная.

— Да, — прошептал Корк. — Да, я откажусь. Если это спасёт остальных — откажусь.

Сергей встал.

— Хорошо. Жди. Я за тобой вернусь.

Он вышел из камеры.

Ежов ждал в коридоре — напряжённый, настороженный.

— Товарищ Сталин, о чём вы говорили?

— О правде, Николай Иванович. О правде.

Он прошёл мимо, не оборачиваясь.

В спину — ненавидящий взгляд наркома.

Война переходила в решающую фазу.

Вечером того же дня Сергей собрал узкий круг.

Молотов. Ворошилов. Берия — неофициально, через чёрный ход.

Они сидели в кабинете на Ближней даче. Двери закрыты, охрана — снаружи.

— Товарищи, — начал Сергей. — Ситуация критическая. Ежов готовит удар.

Молотов чуть наклонил голову — слушаю.

— Мы это понимаем. Какой план?

— План такой. Через неделю — заседание Политбюро. Ежов представит новые «доказательства» — показания Корка и других. Я представлю контрдоказательства — отказ Корка от показаний, экспертизу Артузова, факты о пытках.

— Корк откажется? — Ворошилов был удивлён.

— Да. Я с ним говорил сегодня.

— Но это… это беспрецедентно. Отказ от показаний…

— Именно. Если командарм публично заявит, что его пытали, что показания выбиты под угрозой семье — какая цена остальным «признаниям»?

Берия чуть улыбнулся.

— Это уничтожит Ежова.

— Это уничтожит «дело», — поправил Сергей. — А с Ежовым — разберёмся позже.

Молотов снял очки, потёр переносицу.

— Коба, ты понимаешь риск? Если что-то пойдёт не так…

— Что может пойти не так?

— Корка могут убить «при попытке к бегству». Артузова — тоже. Ежов может арестовать Тухачевского до заседания — формально, под предлогом «новых данных». Он может…

— Он не может ничего без моей санкции, — отрезал Сергей. — Это решение Политбюро. Если он нарушит — это мятеж.

— А если он готов на мятеж?

Тишина.

Сергей посмотрел на Берию.

— Лаврентий Павлович. Что у тебя на Ежова?

Берия достал папку.

— Достаточно, товарищ Сталин. Пьянство. Связи с иностранцами. Личное обогащение за счёт конфискованного имущества. И… — он замялся.

— Говори.

— Моральное разложение. Есть показания о его… интимных связях. С мужчинами.

В тридцать седьмом году это было преступление. Статья 121.

— Готовь материалы, — сказал Сергей. — Если понадобится — используем.

Берия кивнул.

— И усиль наблюдение. Я хочу знать каждый шаг Ежова. Кого он встречает, о чём говорит, что планирует. Если он попытается что-то сделать за моей спиной — я должен знать первым.

— Сделаю, товарищ Сталин.

Сергей встал.

— Товарищи, неделя. Через неделю всё решится. Будьте готовы.

Они разошлись — тихо, по одному.