Пробуждение

Глава 44 Пособник

15 августа 1937 года

Папка лежала на столе уже неделю.

Сергей возвращался к ней каждый вечер. Перечитывал документы, изучал цифры, вглядывался в резолюции с размашистой подписью «Хрущёв».

Списки на арест. Списки на расстрел. Запросы на увеличение лимитов.

«Прошу увеличить лимит по первой категории на 2000 человек…»

Первая категория — расстрел. Две тысячи человек — одним росчерком пера.

И таких запросов — десятки. Только за первую половину тридцать седьмого года.

Сергей закрыл папку, потёр глаза.

Решение созрело постепенно, за эти семь дней. Не импульс — холодный расчёт.

Хрущёв — опасен. Не потому что силён, а потому что гибок. Человек без принципов, без границ. Сегодня — подписывает расстрельные списки, завтра — осуждает репрессии. Послезавтра — снова что-нибудь другое.

Такие люди — самые опасные. Они всегда на стороне победителя. И всегда готовы предать, когда ветер меняется.

Хрущёв пережил всех. Пережил Сталина, пережил Берию, пережил десятки других. Дождался своего часа — и ударил. Развенчал «культ личности», похоронил сталинскую систему.

Плохо это или хорошо — вопрос сложный. Репрессии нужно было осудить. Но Хрущёв сделал это не из принципа — из расчёта. Чтобы укрепить свою власть, чтобы списать на мёртвого Сталина собственные грехи.

Здесь — можно сделать иначе. Здесь — Хрущёв ещё не стал тем, кем станет. Но документы уже есть. Подписи уже стоят. Основания — тоже.

Пособничество Ежову. Участие в незаконных репрессиях. Этого достаточно.

Утром Сергей вызвал Берию.

— Лаврентий Павлович, по Хрущёву. Есть решение.

Берия достал блокнот.

— Слушаю, товарищ Сталин.

— Начинаем дело. Как пособника Ежова.

Пауза. Берия смотрел на него — внимательно, без выражения.

— Конкретные обвинения?

— Участие в незаконных репрессиях. Подписание расстрельных списков без должной проверки. Запросы на увеличение лимитов, превышающие всякие разумные пределы.

— Это… это применимо ко многим, товарищ Сталин. Не только к Хрущёву.

— Знаю. Но Хрущёв — особый случай. Он был одним из самых активных. Смотри сам.

Сергей открыл папку, показал документы.

— Вот запрос от третьего февраля. Просит увеличить лимит по первой категории на две тысячи человек. Вот — от пятнадцатого марта. Ещё полторы тысячи. Вот — от второго апреля. Тысяча.

Он перелистнул страницы.

— Итого за три месяца — запросил расстрелять четыре с половиной тысячи человек. Только в Москве и области. Это — не рядовой исполнитель. Это — активный участник.

Берия молчал, изучая документы.

— Товарищ Сталин, разрешите вопрос?

— Давай.

— Почему именно Хрущёв? Есть другие — не менее активные. Эйхе, например. Или Постышев.

Сергей откинулся в кресле.

— Потому что Хрущёв — в Москве. На виду. Его дело будет показательным. Сигналом для остальных.

— Каким сигналом?

— Что пособничество Ежову — не сойдёт с рук. Что подписи под расстрельными списками — не забудутся. Что каждый ответит за свои действия.

Берия кивнул медленно.

— Как действуем?

— Для начала — собери полное досье. Все документы с его подписью за тридцать шестой и тридцать седьмой годы. Все запросы, все резолюции. И — свидетельские показания. Наверняка есть люди, которые видели, как он действовал.

— Аресты проводить?

— Пока нет. Сначала — материалы. Когда будет достаточно — доложишь.

— Сроки?

— Две недели. К первому сентября хочу видеть полную картину.

После ухода Берии Сергей долго сидел неподвижно.

Решение принято. Механизм запущен.

Хрущёв — первый. За ним — другие. Эйхе, Постышев, десятки региональных руководителей, которые подписывали списки не глядя. Которые требовали больше арестов, больше расстрелов.

Система должна очиститься. Не формально — по-настоящему. Те, кто творил террор — должны ответить.

Но где граница? Где провести черту между исполнителем и преступником?

Рядовой следователь, который выбивал показания — виноват? Да. Но он выполнял приказы.

Начальник управления, который отдавал приказы — виноват больше? Да. Но и он выполнял приказы сверху.

А тот, кто был сверху? Нарком? Член Политбюро? Сам Сталин?

Сергей потёр лицо руками.

Настоящий Сталин — главный виновник. Он создал систему, он её запустил. Он подписывал списки — тысячи, десятки тысяч имён.

Но настоящего Сталина больше нет. Есть он — человек из другого времени, в чужом теле. Человек, который пытается исправить то, что натворил его предшественник.

Можно ли судить себя за чужие преступления?

Нет. Но можно — нести ответственность. Исправлять, менять, спасать.

И — наказывать тех, кто виноват. По-настоящему виноват.

Через три дня — первый доклад Берии.

— Товарищ Сталин, по Хрущёву. Собрали предварительные материалы.

Он положил на стол новую папку — толще предыдущей.

— Что там?

— Документы с его подписью — сто сорок семь единиц. Запросы на увеличение лимитов — одиннадцать. Резолюции на расстрельных списках — восемьдесят три.

— Общее число жертв?

— По нашим подсчётам — около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.

Восемь тысяч. Он помнил — цифры могли быть ещё выше. Репрессии свернулись раньше.

Но восемь тысяч — это восемь тысяч жизней.

— Свидетели?

— Есть. Бывшие сотрудники московского НКВД, которые работали с ним напрямую. Некоторые — уже арестованы по делу Ежова. Готовы давать показания.

— О чём?

— О том, как Хрущёв давил на следствие. Требовал ускорить аресты, увеличить лимиты. Лично звонил начальникам управлений, угрожал.

— Достаточно для дела?

— Более чем, товарищ Сталин. Но…

— Но?

Берия помедлил.

— Хрущёв — член ЦК. Первый секретарь Московского горкома. Его арест — это громкое дело. Будут вопросы.

— Какие вопросы?

— Почему он? Почему не другие? Люди начнут думать — кто следующий?

Сергей встал, прошёлся по кабинету.

— Пусть думают. Пусть боятся. Те, кто подписывал списки — должны бояться.

— Это может дестабилизировать…

— Что дестабилизировать? Систему, которая убивала невинных? Пусть дестабилизируется. Нужна новая система — где убивать невинных нельзя.

Берия молчал.

— Лаврентий Павлович, я понимаю твои опасения. Но решение принято. Хрущёв ответит за свои действия. Как и другие — в своё время.

— Когда арестовывать?

— Пока — не арестовывать. Сначала — Политбюро. Я хочу, чтобы дело рассматривалось открыто. Чтобы все видели доказательства.

— Это необычно…

— Это правильно. Хрущёв — не рядовой чекист. Он — руководитель. Его дело должно быть показательным.

Двадцать пятого августа Сергей вынес вопрос на Политбюро.

Заседание было закрытым — только члены и кандидаты. Никаких секретарей, никаких протоколов.

— Товарищи, — начал Сергей, — у меня есть материалы, которые требуют вашего внимания.

Он положил на стол папку с документами.

— Это — досье на товарища Хрущёва. Первого секретаря Московского горкома.

Шёпот прошёл по залу. Молотов нахмурился, Каганович побледнел.

— Какие материалы? — спросил Ворошилов.

— Документы о его участии в репрессиях. При Ежове.

Сергей раскрыл папку.

— Вот запросы на увеличение лимитов по расстрелам. Подпись — Хрущёв. Вот резолюции на списках арестованных. Снова — Хрущёв. Вот показания свидетелей о том, как он давил на следствие, требовал ускорить аресты.

Он обвёл зал взглядом.

— Общий счёт — около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.

Молчание. Тяжёлое, давящее.

— Товарищ Сталин, — Молотов первым нашёл голос. — Хрущёв действовал в рамках тогдашней политики. Как и многие из нас.

— Действовал — да. Но масштаб имеет значение, Вячеслав. Одно дело — подписать список, который принесли. Другое — требовать увеличения лимитов, давить на следствие, лично звонить начальникам НКВД.

— И что ты предлагаешь?

— Предлагаю рассмотреть вопрос о привлечении Хрущёва к ответственности. Как пособника Ежова.

Дискуссия длилась два часа.

Каганович защищал Хрущёва — они были близки, работали вместе. Молотов — осторожничал, не хотел создавать прецедент. Ворошилов — молчал, ждал, куда качнётся большинство.

Сергей слушал, не перебивая. Давал высказаться всем.

Наконец — подвёл итог.

— Товарищи, я слышу ваши опасения. Да, Хрущёв — не единственный, кто участвовал в репрессиях. Да, многие действовали так же. Но именно поэтому нужен показательный процесс.

Он встал.

— Мы осудили Ежова. Сказали — он виноват, он преступник. Но Ежов не действовал один. У него были пособники — те, кто помогал, кто требовал, кто подписывал. Если мы не накажем пособников — что это скажет? Что можно творить что угодно, пока есть на кого списать?

Молчание.

— Хрущёв — первый. Не последний. За ним будут другие. Но кто-то должен быть первым.

Он посмотрел на Молотова.

— Вячеслав, ты спрашивал — что я предлагаю. Предлагаю следующее. Снять Хрущёва с должности. Исключить из партии. Передать дело в суд.

— Расстрел?

— Нет. Не расстрел. Суд определит меру наказания. Но я рекомендую — лагерь. Пусть поработает там, куда отправлял других.

Пауза.

— Голосуем? — спросил Молотов.

— Голосуем.

Руки поднялись медленно, неохотно.

Молотов — за. После долгого колебания.

Ворошилов — за. Без колебаний — он не любил Хрущёва.

Каганович — против. Единственный.

Остальные — за. Большинством голосов.

— Решение принято, — сказал Сергей. — Товарищ Берия, обеспечьте исполнение.

Берия записал что-то в блокнот.

— Когда арестовывать?

— Завтра. Утром.

После заседания — разговор с Молотовым наедине.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Молотов был мрачен.

— Понимаю.

— Хрущёв — первый. Ты сам сказал. Кто следующий? Эйхе? Постышев? Я?

Сергей посмотрел на него.

— Ты подписывал списки, Вячеслав?

Пауза.

— Да. Как и все.

— Сколько?

— Не помню. Много.

— Требовал увеличения лимитов?

— Нет. Подписывал то, что приносили.

— Давил на следствие?

— Нет.

— Тогда — не бойся. Есть разница между тем, кто подписал, не глядя, и тем, кто активно участвовал. Хрущёв — участвовал. Ты — нет.

Молотов смотрел на него — с чем-то похожим на надежду.

— Ты уверен?

— Уверен. Я не собираюсь уничтожать всех, кто запачкался. Это невозможно — и несправедливо. Но тех, кто запачкался больше других — накажу.

— Где граница?

— Граница — в действиях. Кто требовал, кто давил, кто наслаждался — виноват. Кто просто выполнял приказы — нет. Это — единственный критерий, который имеет смысл.

Молотов долго молчал.

— Ладно, Коба. Ты — хозяин. Но будь осторожен. Такие дела — опасны.

— Я знаю.

Ночью Сергей не спал.

Сидел в кабинете, смотрел на папку с делом Хрущёва.

Завтра — арест. Потом — следствие, суд, приговор. Человек, который в иной жизни пережил всех, — здесь отправится в лагерь.

Справедливо? Да. Хрущёв виноват. Документы не лгут.

Но судить человека за то, что он сделал здесь, — и одновременно помнить то, что он сделает в будущем, которое уже не наступит. Два приговора в одном. Справедливость — и предосторожность.