Пробуждение

Глава 37 Отец

Суббота выдалась пасмурной, но тёплой.

Сергей выехал из Кремля в девять утра — раньше, чем планировал. Не мог ждать. После недели, заполненной допросами, докладами, интригами — хотелось чего-то простого. Человеческого.

Светлана жила в квартире на улице Грановского, в Доме на набережной. Элитное жильё для элиты — с консьержами, охраной, отдельным двором. Золотая клетка.

Кортеж остановился у подъезда. Охрана привычно рассредоточилась, перекрывая подходы. Жители дома, выглядывавшие из окон, быстро задёргивали шторы — визит Сталина не сулил ничего хорошего. Обычно.

Сергей поднялся на третий этаж. Дверь открылась раньше, чем он успел позвонить — Светлана ждала.

— Папа!

Она бросилась к нему, обняла. Одиннадцать лет, худенькая, рыжеватые волосы заплетены в косы.

— Здравствуй, рыжик.

Слово вырвалось само — откуда-то из глубины, из памяти тела, которое он занимал. Так называл её настоящий Сталин? Или это его собственное?

Светлана отстранилась, посмотрела на него снизу вверх.

— Ты приехал! Я думала — опять отменишь.

— Обещал — значит, приехал.

За спиной девочки появилась женщина — Лидия Георгиевна, гувернантка. Немолодая, строгая, с седой прядью в тёмных волосах.

— Товарищ Сталин, — она чуть поклонилась. — Светлана Иосифовна собрана. Вещи в машине?

— Не нужны вещи. Мы на день, не больше.

Светлана нахмурилась.

— Только на день?

— На день. Но целый день — только мы вдвоём.

Девочка просияла.

В машине Светлана болтала без умолку.

— А мы поедем на большую дачу или на маленькую? На большой — пруд, можно купаться. А на маленькой — лес, там белки. Я хочу на большую, но если ты хочешь на маленькую, то ладно, я не против, хотя на большой лучше, потому что там ещё качели…

Сергей слушал, кивал, улыбался.

Детская болтовня — бессмысленная и прекрасная. Никаких расстрельных списков, никаких интриг, никакой политики. Просто — ребёнок, который радуется встрече с отцом.

— На большую, — сказал он. — Искупаемся.

— Ура!

Ближняя дача — та, где неделю назад шёл бой — уже была приведена в порядок. Следы от пуль заделаны, ворота восстановлены, тела убраны. Как будто ничего не было.

Но Сергей помнил. И каждый раз, проезжая мимо ворот, видел — не новые створки, а искорёженный металл, кровь на асфальте, тела в серой предрассветной мгле.

Сегодня — не туда. Сегодня — на дальнюю дачу, в Зубалово. Там действительно был пруд и качели. И никаких воспоминаний о бое.

Зубалово встретило их тишиной.

Огромный деревянный дом, окружённый соснами. Пруд — небольшой, но чистый, с мостками для купания. Сад, заросший и немного запущенный.

Светлана выскочила из машины, побежала к качелям.

— Папа, смотри! Они ещё работают!

Сергей вышел следом, огляделся.

Охрана привычно заняла позиции — незаметно, но надёжно. Повар уже хлопотал на кухне — Сергей распорядился заранее. День должен быть идеальным.

— Покачай меня! — Светлана уже сидела на качелях, болтала ногами.

Сергей подошёл, толкнул качели. Легонько, потом сильнее.

— Выше! Ещё выше!

Он качал её и смотрел, как взлетают косички, как мелькает платье. Обычная картина — отец качает дочь. Миллионы отцов делают это каждый день.

Но он — не обычный отец. И она — не обычная дочь.

Через несколько лет она узнает правду. О репрессиях, о расстрелах, о системе, которую создал её отец. О миллионах погибших. О том, что имя Сталина станет синонимом террора.

Как она это переживёт? Как будет жить с этим знанием?

В его истории — плохо. Светлана Аллилуева сбежит из СССР, напишет мемуары, будет скитаться по миру. Умрёт в одиночестве, так и не найдя покоя.

Можно ли изменить её судьбу? Можно ли сделать так, чтобы ей не пришлось стыдиться своего отца?

— Папа, ты о чём думаешь?

Светлана уже слезла с качелей, стояла рядом.

— О разном, — ответил он. — О будущем.

— О каком будущем?

— О твоём. О том, какой ты вырастешь.

Светлана нахмурилась — серьёзно, по-взрослому.

— Я хочу стать учёным. Или писателем. Или… — она задумалась. — Или просто счастливой.

— Просто счастливой?

— Да. Это же самое главное, правда?

Сергей присел перед ней на корточки.

— Правда, — сказал он. — Самое главное.

Купались до обеда.

Вода была прохладной, но Светлана не замечала. Плескалась, ныряла, брызгалась. Сергей плавал рядом — неуклюже, тело Сталина было не создано для спорта.

— Папа, а почему ты так смешно плаваешь?

— Потому что старый.

— Ты не старый! Тебе только… — она задумалась, — пятьдесят семь?

— Пятьдесят восемь.

— Это не старый. Вот директору нашей школы — семьдесят, и он плавает хорошо. Я видела.

— Значит, директор — молодец. А я — нет.

Светлана засмеялась.

После купания — обед на веранде. Повар приготовил любимые блюда Светланы: борщ, котлеты, компот из вишни. Простая еда, не кремлёвские деликатесы.

— Папа, а почему ты раньше никогда не ездил со мной сюда?

Сергей отложил ложку.

— Был занят.

— Ты всегда был занят. Всю жизнь.

Горечь в голосе — детская, но настоящая.

— Я знаю, — сказал он. — Это… это было неправильно.

— А теперь — правильно?

— Теперь — пытаюсь исправить.

Светлана смотрела на него — внимательно, изучающе. Совсем как взрослая.

— Ты изменился, папа. Все это говорят.

— Кто — все?

— Лидия Георгиевна. Охрана. Даже Вася говорит — ты стал другим.

— Каким — другим?

— Добрее. И… грустнее.

Сергей не знал, что ответить.

— Может, просто — постарел.

— Нет, — Светлана покачала головой. — Не в этом дело. Ты раньше был… страшный. Я тебя боялась. А теперь — нет.

Страшный. Собственная дочь боялась отца.

— Прости, — сказал он.

— За что?

— За то, что ты боялась.

Светлана помолчала.

— Это не твоя вина, папа. Ты просто… ты был такой. А теперь — другой.

Она встала, обошла стол, обняла его.

— Мне нравится новый ты.

После обеда гуляли по лесу.

Тропинка вела через сосновый бор — тихий, пахнущий смолой. Светлана собирала шишки, показывала белок на ветках.

— Смотри, папа! Вон, видишь? Рыжая, с кисточками на ушах!

Сергей смотрел — не на белку, на дочь. На то, как она радуется простым вещам. Как загораются глаза от каждого открытия.

Ей одиннадцать лет. Через четыре года начнётся война. Ей будет пятнадцать — почти взрослая.

Что она увидит? Бомбёжки, эвакуацию, похоронки? Или — если удастся изменить историю — что-то другое?

— Папа, а правда, что будет война?

Он вздрогнул.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Просто… все об этом говорят. Шёпотом, когда думают, что я не слышу. Про Германию, про Гитлера, про то, что он хочет напасть.

Сергей остановился.

— Да, — сказал он. — Война будет. Через несколько лет.

— И мы победим?

— Победим.

— Точно?

— Точно.

Светлана смотрела на него — серьёзно, без страха.

— Тогда ладно. Если ты говоришь — значит, так и будет.

Детская вера. Абсолютная, безусловная.

Он не имел права её обмануть.

Вечером сидели на веранде, смотрели на закат.

Небо окрасилось в оранжевый и розовый, сосны стали чёрными силуэтами. Тишина — только птицы и далёкий шум ветра.

— Папа, расскажи про маму.

Сергей напрягся.

Надежда. Надежда Аллилуева, вторая жена Сталина. Мать Светланы и Василия. Застрелилась в ноябре тридцать второго — то ли от депрессии, то ли от отчаяния.

Что он мог рассказать? Он не знал её. Знал только то, что читал в книгах — и это было мало.

— Что ты хочешь узнать?

— Какая она была? По-настоящему, не как в рассказах.

— А какие рассказы?

— Ну… что она была красивая и добрая. И что очень тебя любила.

Сергей молчал.

— Это правда? — спросила Светлана.

— Правда, — сказал он. Не зная, правда ли.

— А ты её любил?

Вопрос — простой и невозможный.

— Да, — сказал он. — Любил.

— А почему она умерла?

Сергей закрыл глаза.

Что ответить? Что её убили? Что она покончила с собой? Что настоящий Сталин довёл её до этого — равнодушием, жестокостью, изменами?

— Она болела, — сказал он наконец. — Внутри. Такая болезнь, которую не видно снаружи.

— Душевная болезнь?

— Можно и так сказать.

Светлана помолчала.

— Мне иногда снится, что она приходит. Сидит рядом с кроватью и смотрит. Не говорит ничего — просто смотрит.

— И что ты чувствуешь?

— Грусть. Очень сильную грусть. Как будто она хочет что-то сказать, но не может.

Сергей обнял её.

— Она хочет сказать, что любит тебя. Что всегда будет любить. Что бы ни случилось.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Возвращались в сумерках.

Светлана уснула в машине, положив голову ему на плечо. Сергей сидел неподвижно, боясь её разбудить.

За окном проплывала Москва — вечерняя, зажигающая огни. Обычный летний вечер. Обычная жизнь.

Но он знал, что ничего обычного в его жизни нет. И не будет.

Через несколько лет — война. Миллионы погибших. Разрушенные города, сожжённые деревни. Дети, потерявшие родителей. Родители, потерявшие детей.

Можно ли это предотвратить? Можно ли сделать так, чтобы жертв было меньше?

Он не знал. Но должен был попытаться.

Ради неё. Ради Светланы, которая спала у него на плече. Ради миллионов таких, как она.

У дома на Грановского Светлана проснулась.

— Уже приехали?

— Приехали.

— Папа, это был лучший день. Правда.

— Я рад.

Она обняла его — крепко, по-детски.

— Приезжай ещё. Пожалуйста.

— Приеду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она выскочила из машины, побежала к подъезду. У двери обернулась, помахала. И исчезла внутри. Сергей смотрел на закрывшуюся дверь. Обещание. Он дал обещание. И должен был его сдержать. Что бы ни случилось.