Настенька (СИ)

Глава 36

Данияр

— Да брось кручиниться, княжич! — ободряюще похлопал меня по плечу Рагдай, наливая мне в кубок вина, — На вот лучше выпей.

Я, не задумываясь, принял из его рук чашу, но пригубить не торопился, а лишь задумчиво перекатывал её в своих ладонях.

— А хочешь, мы завтра выкрадем для тебя эту девку? И вся не долга, — предложил мне Мстислав, — Подумаешь, тоже мне царевна нашлась. Да её уж поди пол села попользовало, а она от знатных отпрысков нос воротит, княжескими дарами брезгует.

— Ещё слово, — тихо прорычал я, — И я вырежу твой язык.

Я прикрыл глаза и одним глотком осушил весь кубок, не чувствуя вкуса. Всё было пресно, бесцветно и глухо. Без неё.

— Вот уж воистину колдунья. Никак и вправду приворожила нашего княжича, — перекрестился Рагдай и в сердцах сплюнул, — Ведь ни на кого больше не смотрит, и согреть постель в опочивальне никого не зовёт. Только скажи, и я пришлю одну из своих дворовых. У меня, знаешь, какие есть, — многозначительно зажестикулировал он руками.

Я лишь сердито взглянул на него, и мой ближник тут же умолк.

Я задумался, а вдруг и впрямь приворожила? Нет, всё это вымыслы, да бредни. Хотя после Лельника я и вправду словно умом тронулся, все мои думы были только о ней. О такой холодной, своевольной, своенравной. Сколько в ней было презрения, высокомерия. Ни у одной княжны я не видел столько ума и силы во взгляде, столько гордости, столько дерзости.

Трижды я приходил к ней с дарами, и трижды я уходил ни с чем, слыша одну и ту же фразу. Из раза в раз одно и то же. Эти слова звенели в моей голове и не давали мне покоя.

Когда тот неотёсанный верзила, кузнец той деревушки, обменялся прилюдно с ней венками на Ярилин день, я думал всё, она моей уже не станет никогда. Гордая и своенравная, она скорее предпочтёт замужество и жалкую жизнь селянки с этим нищим, нежели богатую и сытую жизнь наложницы. Пусть с кузнецом, но замуж. Мне в тот момент хотелось лишь одного — сжечь дотла это поганое село с его кузнецом и кузней. У меня до сих пор стоит перед глазами этот её взгляд полный презрения, когда она сказала мне: «Не люб ты мне, княжич».

Я пытался не думать о ней, честно пытался. Но не смог. Время шло, а мысли мои то и дело возвращались к этой девчонке. Я ждал и дождался. И когда один из моих ближников сообщил мне, что кузнец той самой деревни женится на другой девушке, я не выдержал и вновь поехал в ту деревню.

Теперь препятствий не было. Я был абсолютно уверен, что уж сейчас-то она посмотрит на меня по-другому. Теперь, когда её гордость ущемлена, она усмирит свою спесь. Преданная, поруганная, брошенная, сломленная, униженная. Сейчас уж она не станет артачиться, не станет смотреть на меня с таким презрением. Теперь уж не до гордости. Не думаю, что в ближайшее время к ней кто-то захочет посвататься. Примета нехорошая, да к тому же приданого нет, сирота как-никак. Что ещё остаётся брошенной невесте в подобном положении? Правильно, самое лучшее — это найти утешение в объятиях богатого и щедрого покровителя. Но и потакать её капризам я не собирался, я хотел сразу обозначить её место и положение, а точнее безвыходное положение.

Но я вновь ошибся. И я не знаю, что меня уязвило больнее, то, что эта гордячка даже не взглянула на мои дары, или то, что я вновь услышал эту фразу: «Не люб ты мне, княжич».

В тот момент я готов был запороть эту дерзкую девку до смерти. И слова богу вмешался староста, и я смог взять себя в руки. Но в то мгновение, когда мой хлыст взметнулся в воздух, девушка не отпрянула, не сжалась, не испугалась. А напротив, она словно выпрямилась, показывая свою решимость и непоколебимость. А её глаза… О боже! Этим взглядом можно убить. Точно ведьма.

Прошло более двух недель и я успокоился. А затем в один из дней, вместо охоты, я вновь оказался возле того злополучного села. Хотя случайностью это никак не назовешь, ведь я ехал сюда целенаправленно. Не обращая внимания на удивленные взгляды людей и минуя дом старосты, я сразу направил своего коня к окраине.

Я заприметил её сразу, ещё издали. Она сидела возле покосившегося крылечка своей избы, босая, в длинном льняном сарафане, простой грубой рубахе и скромной незамысловатой лентой в волосах, которые видимо ещё с утра были заплетены в тугую косу, но теперь свободно ниспадали блестящим коричневым каскадом на плечи и спину. Солнечные блики играли в прядях и локонах, придавая им золотисто-медный оттенок, притягивая и завораживая взгляд. Девушка напевала себе под нос что-то грустное, при этом ловко перебирала какую-то траву, раскладывая её на несколько кучек прямо на расстеленной возле крыльца материи.

Увидев меня, девушка напряглась. Взгляд из спокойного и расслабленного стал настороженным.

Я спешился и, отцепив от седла довольно увесистый тюк, направился к ней решительным шагом. Девица напряглась ещё сильнее, привстала со своего места и, оправив свой скромный сарафан, поклонилась мне в пояс.

— Здравствуй, пресветлый, — произнесла она, выпрямляясь и окатывая меня холодным взглядом.

Красива, боже, как же красива. Как же хочется содрать с неё эти жалкие грязные тряпки, одеть, словно царицу. Она просто обязана стать моей, чего бы мне это ни стоило.

Видимо последняя мысль, или что-то такое похожее отобразилось у меня на лице, что девушка друг опасливо попятилась.

— Что ты, княжич? — настороженно произнесла она, озираясь по сторонам, видимо ища защиту. Глупая.

— Воды поднеси, — проговорил я севшим голосом, — Напиться хочу!

Она тут же юркнула в сени, зачерпнула полный ковш воды и протянула его мне. Я положил ладонь на её пальцы, а второй рукой ухватил за запястье другой её руки, притягивая девицу ближе. А затем, не впуская её рук, жадно припал к воде. В тот момент она показалась мне сладкой и хмельной, пьянее вина.

Осушив чарку наполовину, я отбросил её прочь, она тут же ударилась об пол с глухим стуком, разбрызгивая остатки влаги в разные стороны. Я же тем временем вдавил девчонку в стену, жадно припадая к её губам.

— Ай, — отпрянул я, утирая прокушенную губу.

— Снова поневолить хочешь? — разъяренной кошкой прошипела она, а затем, выхватив откуда-то из-под сарафана небольшой нож, добавила, — Живой не дамся!

Я замер на месте. Передо мной стояла молодая девушка, почти совсем девочка, такая юная и такая красивая, но вот взгляд. Этот полный боли и отчаяния взгляд…

Так смотрят люди, которым нечего терять. Так смотрят израненные звери, загнанные в угол. Решительно, безумно, яростно, с болью и отчаянием.

Меня словно обухом по голове ударило. Что я делаю? Зачем?

— Тише, Настя, Настенька, — поднял я руки в примирительном жесте, — Успокойся, милая, я не обижу.

Девушка встряхнула головой, не веря.

— Ты же мне жизнь спасла, — снова попробовал я успокоить её, — И я никогда не причиню тебе зла.

Она снова покачала головой, но нож наконец опустила, а затем и вовсе куда-то спрятала в складках своего сарафана.

— Смотри! — выкрикнул я, вспоминая о своей ноше и выскакивая на улицу, — Смотри, что я привёз тебе. Ты только глянь!

И с этими словами я развернул роскошную соболиную шубу и тут же набросил её на хрупкие плечи девушки.

— Разве тебе не нравится? — принялся я жадно рассматривать, как блестящий густой мех заиграл в лучах солнца, оттеняя белую мраморную кожу девушки, — Неужели теперь я снова тебе не мил?

Настя повела плечами, и роскошные меха соскользнули с её тоненьких плечиков.

— Не люб ты мне, княжич, — вновь услышал я ненавистные слова, после которых девушка развернулась и тихо скрылась за дверью своего дома.

***

Вот я зарекался, что больше никакая сила не заставит меня вновь явиться в это село, вновь прийти к этому дому. Но вот прошла неделя, и я снова здесь.

Дом оказался не заперт, на двери был простой затвор, даже не замок, а просто засов, видимо девушка совсем не боялась быть обворованной. Когда я вошел внутрь, то понял почему. Красть здесь было попросту нечего. Пара сундуков, небольшой домашний скарб, горшки, банки, склянки, мешочки с чем-то непонятным, одним словом нищая обстановка, простая и удручающая. Немного смягчали впечатление ароматы трав, что в большом изобилие были развешаны пучками под низким потолком на длинных крученых веревках.

— Идёт! — раздался голос Рагдая с улицы, и я поспешил покинуть помещение.

Увидев меня, девушка остановилась, не доходя до своего дома, и опасливо покосилась на моего сопровождающего. Рагдай без слов тут же отступил с дороги и отошёл подальше к частоколу соседнего двора, где его ожидали Ивор с Мстиславом.

— Здравствуй, пресветлый, — поклонилась она, и прошла к своему дому, неся за спиной полную берестяную коробку каких-то странных ягод.

— Постой, Настя, — перегородил я ей дорогу, — Постой же.

Вытащив из нательного пояса небольшой резной деревянный ларец, я тут же открыл его и протянул ей.

— Посмотри, какое богатство! — проговорил я, заглядывая ей в лицо, — Не каждая княжна похвастает такими самоцветами.

Девушка лишь вскользь взглянула, равнодушно отворачиваясь. И тут я не выдержал.

Откинув в сторону её поклажу, я с силой развернул чертовку к себе и, больно схватив за плечи, яростно встряхнул.

— Чего тебе ещё надобно? Чего? — непонимающе прокричал я, чувствуя, как ярость затуманивает разум, — Тебе не нужны богатые ткани, меха, драгоценности? Что тогда? Что? Что я должен сделать, чтобы получить тебя?

Девушка вспыхнула и с силой оттолкнула.

— Купить меня вздумал? Продажной девкой посчитал? — холодно проговорила она, и от этих слов по моей коже пробежал озноб.

— Не люб ты мне! — яростно проговорила она и окатила меня таким призрением, что я чуть не отшатнулся.

Я вдруг почувствовал, как мои зубы заскрежетали от злости, а кулаки сжались.

— Ведьма, — тихо выругался я, а затем ощутил, как гнев сменяется опустошением, а затем какой-то обречённостью.

— Я не покупать тебя пришёл, — зачем-то оправдывался я, — А одаривать.

— Одаривать взамен на что? На мою благосклонность? — снова презрительно усмехнулась она.

— Я…

— Ты именно покупать меня пришёл, словно рабыню на рынке, словно товар. Бесправную, безмолвную. Вещь.

Я поморщился от справедливости её слов. Они хлёстко стегали, словно плеть.

— Но я не рабыня и не товар. Иди поищи более сговорчивых, глядишь кто и согласится…

— Мне не нужны другие, — перебил я её, и тут же сам поверил в то, что сказал, — Ты мне люба.

— Ах, вот оно как?! — неподдельно удивилась она и рассмеялась, — Ну раз люба, так женись. Или твоя любовь настолько коротка и измеряется парой ночей? А я же только и гожусь для забавы, для твоих постельных утех. Не более.

Я от неожиданности даже рот раскрыл, где-то рядом замерли и мои ближники, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.

— Ну что же ты, князь, — смеясь, проговорила она, — Аль чумазая нищая крестьянка не пара князю? Конечно, я ж тебе не ровня.

Она продолжала хохотать, видя мою растерянность, тыча в меня пальцем и утирая ладошкой выступившие от смеха слёзы. А я продолжал растерянно хлопать глазами, не зная, как поступить.

— Езжай домой, княжич, — отсмеявшись, бросила она мне через плечо, — Не дело такому пресветлому с простой замарашкой якшаться, испачкаться можно.

В этой простой незамысловатой фразе было столько горечи, столько яда, что на этот раз я и впрямь отшатнулся прочь.

А через три дня после этого, я уже стоял коленопреклонённый перед светлыми очами великого князя Димитрия, моего отца.

— Твоей милости прошу, князь, — вымученно проговорил я, потупив взор и опуская голову.