Настенька (СИ)

Глава 30

Еще буквально вчера я витала в розовых облачках совместно с радужными пони, а сегодня же меня довольно грубо спустили с небес на землю.

Благодаря намекам домовой нечисти, да чего уж та, ведь мне прямым текстом об этом сказали, особых иллюзий относительно доброго расположения своих будущих родственников я не питала.

На следующий день после праздника Ярилиного дня я переступила порог дома семейства Хворостовых. Поскольку наше обручение состоялось прилюдно, сватов в мой дом Данила не присылал. Да и не у кого было меня сватать, все мои родичи были в земле, а про других старших родственников я не знала.

Держась за широкую ладонь мужчины, я чувствовала, что меня потряхивает от волнения. Впервые за долгие годы я ощутила уже давно позабытое чувство страха кому-то не понравиться, словно я была маленькой неуверенной в себе девочкой. Впрочем, внешне так оно и было.

Во дворе нас встретил заливистый лай собаки, чем-то напоминающая породу «лайка», которая принюхавшись ко мне, поджала свой хвост и внезапно забилась под крыльцо.

— Вьюга, что с тобой? — удивленно приподнял брови Данила, однако заострять внимание на этом странном инциденте не стал.

— Вот, Настя, это мои родичи, — проговорил мужчина, указывая на группу людей, что стояла возле крыльца на широком дворе.

— Здравствуйте, — поклонилась я им в пояс так, как меня напутствовал вчера весь вечер мой домовик.

Повисло молчание. На меня смотрели две пары не молодых глаз с настороженностью и плохо скрываемым неодобрением, и ещё три пары юных глаз с явным любопытством и заинтересованностью.

— Отец, мама, — проговорил Данила с какой-то тихой мольбой.

— Здравствуй, касатушка, — наконец отмерла женщина лет пятидесяти. Её худая и чуть скрюченная фигура прошаркала ближе к нам, — Походите же, дети, не стойте на пороге.

— Да, Данила, — наконец оживился и мужчина лет пятидесяти пяти, на лице которого появилось небольшое подобие улыбки, — Прохаживаться надо, усаживаться, всё как следует быть. Давай, Данила, ухаживай за невестушкой.

Я услышала, как после слов отца, Данила облегченно выдохнул, а потом на его лице появилась вымученная улыбка.

— А вы чего замерли? Поздоровайтесь, — буркнул глава семейства на троих сестёр моего жениха, старшей из которых было лет двенадцать, средней около десяти, а младшей не более шести.

— Здравствуйте, — улыбнулась я девчатам в ответ на их короткие кивки.

И только мы собрались войти в дом, как откуда-то с улицы послышались такие знакомые истеричные вопли:

— Ты бы раньше времени не радовалась, юродивая! — кричала всклокоченная Любаша, которая отталкивая тяжеленную створку высоких дубовых ворот, ввалилась во двор Хворостовых разъяренной фурией, — Не радовалась бы, что тебя в дом зовут, да за стол приглашают.

Мы с Данилой обернулись, и я заметила, что за забором и в открытой калитке показалось несколько зевак, которых становилось всё больше и больше, явно заинтересовавшихся предстоящим бесплатным представлением.

А Любаша же, увидев, что зрителей становится всё больше, раздухарилась ещё сильнее.

— И откуда же ты такая взялась? Ни рожи, ни кожи, ни родни, ни приданого, а уж в снохи набивается, да лучшего парня прибрать хочет!

— Замолчи! — грозно посмотрел на девушку Данила. Но она же словно и не заметила его замечания.

— Нет, вы посмотрите, люди добрые! — снова на всю улицу завопила девица, переходя на истерический хохот, — Кого Хворостовы в свой дом ввести хотят, снохой сделать? Да гляньте же на неё! Юродивая, одним словом, ущербная. Неужто сможет она хозяйство вести? Да её в поле ветром сдует. Тела-то в ней нет, одни маслы.

После её слов, в толпе раздались презрительные смешки и одобрительный гул.

— Прекрати, Люба, опомнись! — подскочил к ней Данила, пытаясь успокоить и выпроводить со двора.

— Она часом не хворая? Может чахотовкой больная или ещё чем? — продолжала вопить она.

— Опомнись! — громко вскричал Данила и с силой встряхнул девушку за плечи.

— А ты, Данила, ещё с ней поплачешь! — рявкнула девушка и с яростью оттолкнула мужчину, сбрасывая с себя его руки, — Никак приворожила тебя ведьма проклятая, заворожила своим черным колдовством.

— Замолчи! — зарычал парень и с силой оттолкнул крикливую девицу от себя, — Поди с глаз моих, а то как бы беды не случилось, — в его голосе слышалась ощутимая угроза.

Гнев и ярость поднимались во мне. Мне хотелось ответить, очень хотелось, и не только ответить, а взять и в прямом смысле выволочь отсюда за волосы эту ненормальную, выцарапать глаза и вырвать её поганый язык. Но я сдерживала себя. Видят боги, как же я себя сдерживала, ведь мне совершенно не хотелось уподобиться этой базарной девке, которой только и оставалось, что плеваться ядом в мой адрес, да потешать толпу своим неадекватным поведением.

Но как же мне хотелось влепить ей пару хороших таких оплеух. Но мне же только и оставалось лишь в бессильной ярости сжимать свои кулаки, чувствуя, как на мне скрестились десятки взглядов любопытных глаз. И в этих взглядах я не ощутила ни сочувствия, ни понимания. Этим людям было плевать, каково мне стоять тут оплеванной и обруганной этой ненормальной истеричкой. Им было все равно. А некоторые даже с открытым сочувствием посматривали на Любашу, принимая её сторону, а не мою. Единственным, кто защищал меня, был Данила. Его же родители смотрели на всё происходящее с отстраненным спокойствием, вмешиваться ни во что они явно не собирались. И лишь на мгновение я увидела во взгляде матери ехидное торжество. Да, вот и подтвердились мои опасения, женщина была совершенно не рада такой снохе, как я.

Хоть я и не была ни в чем виновата, но мерзкое чувство стыда, обиды и разочарования захлестнуло меня. Разве виновата я, что боги наделили меня именно этим телом? Ни у кого из нас не было выбора кем родиться и кем стать. Кого-то природа щедро одарила крепким здоровьем и сильным телом, а кому-то достался полный болезней организм. Кто-то был силён телом, но слаб духом. Кто-то обладал красивой внешностью, но был уродлив внутри.

Да, я не выделялась особой статью и ростом, и фигурой пока ещё не вышла, но этот недостаток могло легко исправить замужество и материнство. Но уже сейчас я обладала весьма незаурядной внешностью, в какой-то степени даже привлекательной. Огромные синие глаза на маленьком личике с правильными чертами, прямой аккуратный носик, маленький рот с чувственными розовыми губками, чистая белая ровная кожа, словно её никогда не касалось солнце, и великолепная копна длинных густых каштановых волос. Единственное, что по местным меркам портило мою красоту, так это моя худая невысокая фигурка. В моём же мире девушки с такой щуплой субтильной внешностью как раз таки были в тренде.

Хоть я и понимала всё это разумом, но обидные слова Любаши всё равно ощутимо ранили меня. Тем более я видела, как теперь, после её вызывающе оскорбительных слов, разглядывали меня все эти посторонние люди, они словно препарировали меня на части, а затем вынесли вердикт: «не годна».

Было очень мерзко. Но ещё более мерзко мне стало, когда я увидела сочувствие во взгляде родителей Данилы по отношению к пресловутой Любаше. И видимо, не я одна заметила это.

— Пойдём! — дернул меня за руку Данила, рассерженный всем происходящим, — Ну же!

Парень буквально втащил меня в избу и усадил за стол, который был абсолютно пустым. И вот теперь развеялись мои последние сомнения относительно отношения семьи Данилы к его женитьбе. Если моя будущая свекровь и хотела показать всю свою неприязнь ко мне, то это ей удалось. Стол был пустым, а значит, эти смотрины были не желанными хозяевам дома.

Данила остановился, словно замороженный, и уставился в пространство невидящим взглядом. Он тоже осознал, что его семья не примет меня так, как ему бы того хотелось.

Внезапно мои глаза заволокло слезами. Хоть я и была взрослой внутри, но тело мне досталось шестнадцатилетней девочки, эмоции которой, благодаря нестабильному гормональному фону подросткового организма, швыряло из крайности в крайность. Вот и сейчас, вместо того чтобы наплевать но всё и вся, я просто заплакала, поддаваясь внезапным эмоциям.

— Настя! Настенька! — воскликнул Данила, протягивая ко мне руки, желая утешить.

— Не надо, — резко оттолкнула его я. Разумом я понимала, что он ни в чём не виноват, но обида уже настолько захлестнула меня, что я уже собой не владела, — Вот скажи мне, ты разве не знал как относятся ко мне твои родичи?

— Я…, - он замялся, растерявшись, — Я надеялся…

— На что? — не церемонясь, перебила его я.

Парень промолчал и потупился.

— И ты всё равно привел меня туда, где мне не рады? Где меня беспрепятственно и принародно оплевали и унизили?

— Настя, — во взгляде Данилы показалась боль, — Но они же моя семья. Дай им время, и они свыкнуться.

Я неосознанно поморщилась. Свыкнуться? Н-да, меньше всего мне хотелось, чтобы со мной свыкались. Как жить мне в этом доме с мыслью, что меня здесь терпят?

— Они меня не примут, — покачала я головой, утирая рукавом слезы и успокаиваясь, — А нам обязательно жить в здесь? Разве не можем мы жить у меня?

От моих слов Данила нахмурился. Вот чувствовалось исконно патриархальное воспитание, где домострой, семья и община были далеко не пустыми звуками.

— Я не знаю, — ответил он спустя какое-то время, — Но я подумаю об этом.