Настенька (СИ)

Глава 20

Влетев в свою избу, я дрожащими руками затворила дверь на тяжеленный засов, и ко всему прочему подпёрла дверь широченной лавкой. Ясное дело, что если придут за мной княжьи люди, то никакие засовы или подпорки их не остановят и меня не спасут. Но от проделанных манипуляций мне почему-то стало немного спокойнее.

Весь вечер я вздрагивала от любого шороха или скрипа. Но, не смотря на все мои опасения, за мной никто так и не пришел. Не явились за мной княжьи дружки и на следующий день. А на третий день я уже немного успокоилась и пришла в себя. Помог мне в этом и небольшой заговор Казимира. Домовик уверил меня, что никто в наш дом против нашей воли не вломится, он отвод глаз и отворот крепкий поставил. А ещё он напоил меня каким-то отваром, от которого я почти сутки проспала крепким, можно сказать мёртвым, сном. А проснувшись, поняла, что меня снова накрыл полный абсолютный пофигиз. Никак снова мой домовой что-то намагичил.

Святой праздник Пасхи я встретила спокойно и обыденно. Особых приготовлений не делала и обрядов не совершала, чувствуя себя не в праве на подобное, ведь я по своей сути была существом языческим. Однако традиции решила не нарушать, вняв предусмотрительным наставлениям своего домовика. Накануне я собственноручно выбила все половики, вытерла всю пыль, смела паутину из углов и весь сор из избы, намыла полы и начистила всю кухонную утварь. Готовить не готовила, но попросила Казимира набрать луковой шелухи и яиц, а также поставить праздничную творожную пасху.

А утром Святого Воскресения, сложив в небольшую корзину полтора десятка ярко-раскрашенных в луковой шелухе яиц и несколько горшочков сладкой творожной пасхи, я отправилась в гости. Сначала решила посетить семью Семёновых, затем зайти к Морозовым, а уж потом и к Радовым заскочить на последок.

За последние недели мои односельчане стали относиться ко мне более дружелюбно. Возможно это потому, что я принялась обучать грамоте некоторых ребятишек, и многие семьи видели в этом несомненную пользу. Многие из них зазывали в гости, справлялись о моём здоровье и благополучии, кто-то помогал продуктами и зерном, кто-то дровами, семьи победнее просто одаривали добрым словом. Никто больше не обзывал меня ведьмой или ещё какими-нибудь обидными словами. Конечно, ещё не для всех я стала своей, но и чужой я уже не была, и на том спасибо.

Большинство молодёжи деревни относились ко мне с дружелюбием, но увы не все. С сестрами Морозовыми мы сдружились быстро и на всех гуляниях и супрядках были неразлучны. Но были и такие, кто всячески старался обидеть или задеть, например наша светловолосая красавица Любаша и её подруги-подхалимки.

С парнями я держала строгий нейтралитет, никого особо не выделяла, глазами не стреляла и не кокетничала. Хотя конечно были некоторые поползновения в мой адрес, но пыл наглецов остужался мгновенно дерзким острым словцом, да парой подзатыльников от старосты. Хоть я и чувствовала, что относился ко мне старший Колобов с недоверием, даже опаской, но без обиды и злобы. Он строго настрого запретил всем деревенским парням обижать сироту, особое внушение он сделал обоим своим сыновьям. Я конечно при разговоре не присутствовала, но Матрена рассказывала, что Трифан на прошлой седьмице своего Ваньку в сарае запер, так как тот, упившись бражки, кричал что-то нелицеприятное про меня и весь мой ведьминский род, про мои глаза проклятущие, которые ему покоя не дают.

Что сама я думала по этому поводу? Да ничего. Иван конечно парень видный, одним словом первый на селе. Для многих во всяком случае это так, но не для меня. Во мне он не вызывал ровным счётом никаких эмоций, кроме пожалуй небольшой опаски. Таких как он, я бы в своей прошлой жизни назвала бы гопниками на районе. Вот вроде бы смотришь на него, парень симпатичный, высокий, ладный, и родители люди приличные, а он по ночам в подворотне телефоны отжимает и со всякой шантрапой дружбу водит. Ну, в смысле в данном случае до телефонов прогресс ещё не дошёл, но смысл ясен.

Брат его, Никита, был полной его противоположностью. Тихий, спокойный, немного замкнутый. Если старший был дерзкий, громкий, крикливый, весь на вызове и весь из себя, то младший больше держался в тени. Но я чувствовала, что за этой сдержанностью скрывалось много разных эмоций. Зачем их парень в себе подавлял, для меня оставалось загадкой.

С кузнецом Данилой я за эти несколько недель почти не виделась. У меня вообще сложилось стойкое ощущение, что мужчина всячески старался меня избегать. Несколько раз я сама приходила в его кузню под разными предлогами, но каждый раз он прятал взгляд и старательно показывал мне, что он очень занят работой. Тугодумкой я не была, и поэтому решила на парня не давить и не навязываться, но и выпускать его из поля своего зрения я не стала. Периодически придумывая веские причины, я иногда приходила к нему за помощью или различными материалами, вот например, для своих новоиспечённых учеников лавки и столы сколотить, дощечки смастерить, да воском их натереть. Я старалась быть лёгкой и не навязчивой, никогда не задерживалась с ним наедине дольше положенного, дабы не пустить по деревне лишние слухи, да сплетни.

Вот и сегодня, я позволила себе только на минутку заскочить к нему в кузню, поздравить его со святым праздником и вручить немного ошарашенному парню небольшой свёрток с праздничным угощением. При этом я, встав на носочки, чуть коснулась его небритой щеки своими губами, а в следующее мгновение меня вихрем вынесло из кузни.

— Ну, и что это было? — с ироничным прищуром посмотрел на меня уже такой знакомый блондин, когда я завернула в следующий от кузни проулок и смущенно прижала к порозовевшим щекам свои холодные ладошки.

— Тьфу ты демон, напугал, — испуганно подпрыгнула я, увидев развеселившегося духа ветра прямо передо мной.

— Где демон? — с непониманием заозирался он по сторонам, — Здесь только ты и я.

Он сделал ко мне шаг, и я интуитивно отступила назад к чьему-то глухому забору, за которым громко лаяла собака.

Он снова сделал шаг ближе ко мне и упер одну свою руку в забор рядом с моим лицом.

— Вот смотрю я на тебя, льдинка, и не пойму. Он, что, и правда тебе нравится? — нахмурился парень.

— Ты сейчас о ком? — изобразила я непонимание, на что блондин только высокомерно хмыкнул.

— В любовь решила поиграть с человеком, глупая ведьма.

Я уперла ладонь в его широкую грудь и чуть оттолкнула его от себя.

— Почему же поиграть? А ты не допускаешь, что он может мне нравиться? По-настоящему!

И тут он расхохотался, да так громко, раскатисто и как-то не по-доброму.

— Нравиться, — протянул он, вытирая от смеха слезы, а потом снова добавил, но уже с яростью в голосе, — Нравиться!

— Да, нравится! — решительно вскинулась я, пресекая все его дальнейшие насмешки, — Или ты думаешь, что ты один такой весь неотразимый, и я, увидев тебя, должна позабыть обо всём на свете? Спешу тебя расстроить, не на всех твои чары действуют.

Мои слова видимо вызвали настоящий шок у блондинчика, так как на его лице отразилась такая смесь чувств с неподдельным удивлением, негодованием и неверием.

— Изыди, ветер! И дай пройти, — отодвинула я в сторону парня и, гордо вскинув голову, продолжила свой путь к дому.

Весна в деревне — это особый период, когда дороги превращаются в грязное месиво, телеги и ярмарочные обозы застревают где-то на полпути, лишая нас простых сельских жителей последних новостей из княжеской столицы.

В воздухе уже вовсю пахло первой пыльцой распускавшихся почек, а в небе так звонко щебетали птицы. Настроение было каким-то легким и воодушевленным. Долгая и унылая зима закончилась, и хотелось тепла, света и веселья. Через несколько недель начнется посевная, вот только просохнут поля, и мои ученики покинут меня на всю весну, лето и осень. Грядёт пахота.

Да и мне расслабляться было некогда. С приходом тепла работы у меня прибавилось. У деревьев началось сокодвижение, и мне, как будущей травнице, необходимо было успеть набрать полезных соков. За эти холодные зимние вечера, я многое успела почерпнуть из книги бабки Ядвиги, и теперь с особым усердием начищала и намывала все баночки, скляночки, колбочки и горшочки, готовясь варить свои первые полезные снадобья и зелья. Конечно, зельями это назвать было сложно, по факту это были просто полезные отвары и настойки. Но я по-хулигански представляла себя настоящей колдуньей, которая занималась удивительным таинством ведьминского зельеварения. Как же это было по-детски. Особенно, когда я с высунутым языком и сосредоточенным видом пыхтела возле кипящего горшка с травами со словами: «чуфыр-муфыр», «крегс-пекс-фекс» и тому подобное. На моё хулиганство Казимир только закатывал глаза и качал головой. А меня же это веселило ещё больше.

Вчера мне исполнилось шестнадцать, и как сказал мой домовик, я стала девкой на выданье. И если в ближайшие год или два ко мне никто не посватается, то я стану перестарком, и шансов удачно выйти замуж не останется вовсе.

Как выяснилось, здесь дни рождения не отмечались вовсе, а праздновались именины, дни ангела, так сказать. Причем не просто дни ангела, а ближайшие ко дню рождения.

— Ведьмы существа языческие, — пояснил мне Казимир, — Так что тебе ближе отмечать день своего рождения, а не именины.

На том и порешили. Отметили в тесном кругу нечисти с терпкой рябиновой наливкой и калиновой настойкой. Помимо меня и Казимира к нам на огонёк заглянули Лукьян с Водогором, и веселье набрало обороты.

— Хорошая ты девка, Настя, — пьяно улыбнулся своим щербатым ртом Ведогор и, икнув, добавил, — Жаль, что ведьма.

— Да, — вздохнул Лукьян, — А то бы сосватали тебе кого из наших лоботрясов.

— Кого это ты моей хозяйке сватать собрался? — запальчиво спросил Казимир.

— Да хоть Ваську Ремизова, или Семёна Мурзина, — ответил тот, — А что, оба парни крепкие, да работящие.

— Нет, на неё оба Колобовых глаз положили, — отмахнулся Ведогор, — А Ванька парень дурной, он теперь не отвяжется.

— И Никитка туда же, знаю, видел, — утвердительно качнул головой мой домовик, — Всё возле калитки ходит, да вздыхает.

— А я не замечала, — удивленно выдохнула я.

— Да когда тебе, — отмахнулся от моих слов нечисть, — Ты ж вся в себе.

— У неё, знать, один кузнец на уме, — подколол меня Ведогор и лукаво подмигнул, отчего я стыдливо зарумянилась.

Мысли сами собой неосознанно перетекли на воспоминания об одном привлекательном великане. С Данилой я решила пока взять паузу. Мне необходимо было разобраться в себе, узнать лучше свои чувства, а не поддаваться внезапно вспыхнувшим эмоциям под воздействием убийственного коктейля гормонов подросткового организма. А вспоминая тот эпизод, когда я сама чуть не спровоцировала взрослого мужчину… Стыдобища-то какая! Ужас!!!

Теперь он меня старательно избегал, а я и не навязывалась сильно. Но в то же время понимала, что в отличие от меня, та же самая Любаша, например, всё это время не сидела сложа руки. Я то и дело видела нашу светловолосую красавицу рядом, и то, какие взгляды она бросала на кузнеца, мне однозначно не нравилось.

— Ты, хозяйка, по поводу Хворостова Данилы особо не надейся, — неожиданно спустил меня с небес на землю мой домовик.

— Это ещё почему? — удивленно поинтересовалась я у него.

— Так он же с семьёй живёт, для него слово отца и матери решающее, — многозначительно выдал Лукьян, чем ввел меня в некий ступор.

— Не поняла, — заторможено моргнула, — А при чём тут его семья? Он мужчина взрослый уже, самодостаточный, к тому же вдовец.

— Так-то оно так, хозяюшка, — замялся мой домовой, — Но своего дома он не имеет, а живет в родительском, в родовом доме их семьи. Его отец после смерти деда стал главой, он-то и решать будет.

— А при чём тут их дом и его глава? — продолжала недоумевать я, к чему клонит Казимир, — Он же свободный человек, не крепостной и не раб. Волен сам распоряжаться своей судьбой.

— Эх, девонька, — вздохнул банник Ведогор, — Ничего-то ты не понимаешь. Он же сын единственный, и помимо него у него еще трое девок-сестёр малолетних. Девки в возраст войдут, да замуж выскочат, а у Хворостовых хозяйство не малое, почитай одно из самых больших не селе после Колобовых.

Я нахмурилась, но со всем вниманием вперилась взглядом в нечисть.

— Мать у них хворая, руками и ногами мается, — посмотрел на меня Лукьян с сомнением во взгляде, а потом добавил, — Так вот на невестку и весь расчёт.

О, как! Я даже дар речи потеряла, а Ведогор, видя моё замешательство, продолжил:

— Мне тут их банник шепнул, что у Данилы с отцом был серьезный разговор. И тот сыну строго настрого запретил в твою сторону смотреть.

Я продолжала заторможено моргать, обалдевая от сложившейся ситуации. Это что же получается, у нас с ним ещё нет ничего, ни коня ни воза, а они уже внутри семейства всё обсудили и даже запреты поставили. Без меня меня женили и развели, получается.

— Погодите, — прервала я своих гостей, — Эти люди меня совсем не знают. Я даже и словом с ними не обмолвилась ни разу. Чем могла я им не угодить?

— Так говорю же, что мать их хворая, на сколько её хватит не известно, а хозяйство большое и хлопотное. Поэтому они сильно сомневаются относительно тебя.

Мои брови неосознанно поползли вверх, хмель как рукой сняло.

— Сомневаются? Что значит сомневаются? — рассердилась я и почувствовала, как кончики моих пальцев стало покалывать.

— Они в жены Даниле прочат Любку, Архипа старшую дочку, — продолжил добивать меня Ведогор, — А Любашка девка крепкая, здоровая, да работящая.

От упоминания о пресловутой Любаше меня аж передёрнуло.

— Это мы ещё посмотрим! — с вызовом выпалила я и, подхватив с лавки свой платок, накинула его на свои плечи и выскочила из избы.

— Вот и посидели, называется, отметили, — послышалось удручённое ворчание Казимира, — Вот кто тебя за язык тянул? Какого лешего ты кузнеца вспомнил?

— А что я? Я ничего, — оправдывался банник, — Я ж чистую правду. А кто ж ей ещё глаза откроет, ежели не мы? Почитай ближе нас и нет у неё никого.