Настенька (СИ)

Глава 33

Что было дальше, помнила смутно. Видимо, я всё же закричала. Или же это был вопль ненавистной мне Любаши? Не помню.

Я только краем сознания отметила, как на чей-то крик сбежались люди. Кто-то на кого-то кричал, размахивал руками. Кажется, это был отец Данилы, который, набросив на бесстыжую девицу телогрейку, что-то яростно выговаривал своему сыну. Данила же странной шатающейся походкой попытался ко мне приблизиться, лицо его было страдальчески перекошено, а взгляд был каким-то мутным.

Он что-то произнёс, но я не расслышала, совершенно потерянная и оглушенная всем происходящим. А дальше всё вокруг закружилось, и я, видимо, потеряла сознание.

Приходила в себя долго и тяжело, словно от глубокого наркоза. Голова кружилась страшно, во рту ощущался мерзкий металлический привкус, лицо было опухшим, словно я неделю рыдала. И скорее всего, так оно и было, так как подушка под моей головой оказалась вся мокрой.

— Настенька, — услышала я знакомые причитания Матрёны, которая видя, что я пришла в себя, сама в голос разрыдалась.

— Не плачь, Матрён, — прохрипела я севшим голосом, накрывая своей ладошкой её мозолистую руку, — Скажи лучше, давно ли я так лежу?

По ощущениям затёкшего и онемевшего тела я провалялась в отключке не один день. Видимо сработала психологическая защитная реакция молодого неокрепшего организма, говорят такое возможно.

— Пятый день пошёл, — снова зарыдала подруга, — Я уж было решила, что ты преставишься.

— Матрён, — тихо попросила я, прикрывая веки и смаргивая выступившие слёзы, — Расскажи мне…, всё. Пожалуйста.

Подруга ещё несколько минут просто сидела рядом со мной и рыдала, сыпля проклятиями в адрес одной бесстыжей девки. А потом, немного утихнув, рассказала.

Как выяснилось, всё произошедшее было не видением и не сном. Мне посчастливилось застать своего возлюбленного прямо, так сказать, в процессе. А вслед за мной, благодаря воплям Любы, а кричала именно она, свидетелями этой сцены с контентом 18+ стали ещё несколько деревенских. Вслед за этими деревенскими подтянулись и другие. Так что зрителей оказалось более чем достаточно.

Я лежала, молча, и медленно пыталась осмыслить всё произошедшее и услышанное. Осмыслить получалось с трудом, а вот принять эту горькую действительность мой мозг отказывался и усиленно сопротивлялся. Но всё же суровая правда медленно доходила до затуманенного и растерянного сознания, вползая ядовитыми змеями в самое сердце и отравляя душу.

Измена и предательство — это всегда больно. Особенно, когда ты в человеке абсолютно уверена. Ты думаешь, что он не такой как все, он один такой особенный, он — лучший! Сомневаться в нём, равнозначно сомневаться в себе, в своей уверенности, идти на поводу у своих комплексов. Я не сомневалась, я верила. Я безоговорочно ему доверяла. И что теперь?

Разве можно описать словами боль от предательства? Разве можно как-то выразить или передать те эмоции и чувства, когда сердце разрывается от страданий? Оно разорвалось и разбилось в дребезги.

Меня вдруг накрыло болью так, что эта боль стала вполне реальной, физически осязаемой. Где-то внутри, в области сердца словно образовалась дыра, как от пулевого ранения, но только пуля была размером с яблоко, и застряла на выходе прямо где-то в ребрах. Так больно, что не передать. Хотелось выть и биться в истерике, но уже просто не было сил.

— Настя, Настенька, девонька, ну не убивайся ты так, — снова заплакала Матрёна, глядя на мои стеклянные глаза.

— Иди, Матрён…, иди домой, — прошептала я ей устало, — Я уж как-нибудь…, сама. Тебя дети ждут, муж. Ты поди все дни тут со мной…

Подруга снова всхлипнула и уткнулась мне в плечо мокрым лицом.

— Я вместо себя Дашу пришлю, — пообещала она и добавила, — Каша теплая ещё в печи, ешь. Тебе сил надо набираться, а то щеки впали, и лицо такое худое, бледное.

Она обеспокоенно закусила губу, видимо сомневаясь, стоит ли оставлять меня одну.

— Иди, Матрён, иди. Не бойся, ничего я с собой не сделаю.

Кажется, именно этого она и боялась. Услышав то, что хотела, подруга облегченно выдохнула и покинула мой дом.

— Казимир, — тихо позвала я, и на мой зов тут же откликнулся нечисть.

— Тут я, хозяйка, — словно чертик из табакерки, выскочил он из тёмного угла.

— Помоги умыться, да одеться, Казимир, — безжизненным голосом попросила я.

— Э, нет, хозяюшка, — покачал он головой, — На-ка, лучше отвара выпей, жизненной силы напитайся. Никуда я тебя сейчас не выпущу. Ты ж на ногах не устоишь.

Я послушно выпила горькую травяную настойку и закашлялась.

— А теперь умываться, пожалуйста, — всё также тихо попросила я.

Домовой лишь удрученно покачал головой, но всё же помог и встать, и раздеться.

Купаться в деревянной лохани возле печи он мне не позволил конечно, но зато обтереться мокрыми полотенцами, да промыть в кадушке свои волосы, сидя на лавке возле печи, я смогла.

— Помоги волосы просушить, пожалуйста, — снова попросила я, — да заплести их надо бы.

Сил не было даже руки поднять. Я чувствовала себя так, словно из меня всю кровь выкачали, а вместе с ней и жизнь.

— А теперь одеваться, — всё также тихо проговорила я.

Домовой растерянно смотрел на меня, но спорить не стал.

— Ты что задумала, хозяйка? — обеспокоенно посмотрел на меня домовик.

— Помоги одеться, прошу, — проговорила я более требовательно, проигнорировав его вопрос.

Меня шатало и штормило. Ноги не слушались и дрожали, но я продолжала упорно ими передвигать. В голове был туман, а во рту горечь толи от терпкого отвара моего домовика, толи от проглатываемых рыданий.

Держась за частокол чужого двора, я медленно брела к своей цели. Вот уже и кузня показалась и знакомый дом.

— Настя, постой! — услышала я смутно узнаваемый голос и нехотя повернулась к его источнику.

Ноги мои подогнулись, и вовремя подоспевшая Даша подхватила меня за локоть.

— Не ходи туда, подруженька, — запричитала Дарья, и я уловила, как сильно дрожал её голос.

— Мне…, мне…, надо, — устало выдохнула я.

А в это время из знакомого мне двора на улицу высыпало с полтора десятка людей, одетых празднично, в расшитые рубахи и цветные пояса.

— Что это? — безжизненным голосом спросила я подругу.

— Посольство, — хмуро ответила Даша, отводя взгляд, — Любку за Данилу сватать идут. Пойдём отсюда, не дело тебе видеть это.

А я же упрямо стояла на месте, вглядываясь в лица людей, которых ещё несколько дней назад, считала своей будущей роднёй.

— Как это, сватать? — непонимающе тряхнула я головой, словно попала в какой-то сюрреализм.

Даша печально выдохнула и тихо зашептала.

— Данила Любку попортил, тому пол деревни свидетелями были. Тьфу, бесстыжая, — в сердцах сплюнула Даша, — Так вот давеча её родичи стребовали с семьи Хворостовых, чтобы тот на ней женился.

Мне стало всё ясно, и от этого больнее в разы.

— Пойдем, Настя, не смотри туда, не надо, — взмолилась подруга, пытаясь утянуть меня прочь, но я вцепилась намертво в частокол чьей-то изгороди.

А тем временем из ворот показался и Данила со своими родичами. Бледный, с тёмными кругами под глазами, он смотрел на всё происходящее отсутствующим взглядом. Но вдруг он увидел меня и замер. В глазах отразилась боль. Заметили это и окружающие.

— Пойдем Данила, — настороженно посмотрела на меня его мать.

А я же стояла словно парализованная. Ноги онемели, пальцы до боли вонзились в деревянную изгородь, обдирая ладони в кровь. Из глаз заструились слёзы.

— Настя! — закричал Данила истошно, вымученно, — Я не хотел! Настя! Настенька!

Он рванулся ко мне, но несколько крепких мужиков подхватили его под руки.

Боже! Как же больно! Как невыносимо больно.

На крики сбежалось пол деревни. Всем было интересно посмотреть на бесплатную драму, развернувшуюся у них на глазах.

Данила бился, пытаясь вырваться и что-то крича. Даша что-то говорила ему в ответ и то и дело пыталась утянуть меня прочь. Кто-то из толпы что-то выкрикивал, кто-то плевался, кто-то издавал ехидные смешки. Звуки и голоса смешались вокруг меня в отвратительную какофонию. Народу становилось всё больше и больше, все с интересом наблюдали за происходящим. Подоспели и родственники пресловутой Любаши, с неприязнью смотревшие на меня. Я же стояла, привалившись к чужому забору, и беззвучно плакала.

И тут вдруг из толпы выскочила всклокоченная и разъяренная Матрёна.

— Это что же, люди добрые, такое делается? — заголосила женщина.

Все сразу притихли и посмотрели на неё.

— Где ж это видано, так над девкой издеваться? — закричала на родных Данилы подруга, указывая на меня рукой, — Ведь она одна одинешенька, сирота сиротинушка! Нет у неё никого, кто за неё заступится.

Подруга, потрясая в воздухе руками, с ненавистью посмотрела на Хворостовых.

— Живой душе могилу вырыли, ироды, — горестно провыла она, — Христа на вас нету, безбожники.

Вперёд выступил отец Данилы:

— Ты, Матрёна, иди куда шла, — примирительно проговорил он, — Это дело наше, семейное.

Женщина вспыхнула яростно:

— А ты мне не указывай! — снова взъярилась она, — Это дело общее, ежели сироту обижают. Да были б живы её отец с братьями, они бы с вас, иродов, ответ стребовали честь по чести. Но ничего, всё вам на судном дне припомнится, всё!

В толпе послышался одобрительный гул. Видимо многие были недовольны, и приняли правоту слов Матрёны.

Она обвела толпу зевак яростным взглядом и остановилась на побледневшей Любаше.

— А ты, шкыдра бесстыжая! — принялась распекать её женщина, — Нет у тебя ни стыда, ни совести! С чужим женихом легла. Видно мать твоя не научила тебя уму, разуму. Гляньте-ка, стоит тут скромная, глаза свои прячет бесстыжие. Что? Хороши ночки лунные?

Люба от обидных слов вспыхнула и побагровела.

— Ты за языком своим следи, — вступилась за Любашу женщина в цветастом платке, судя по схожести внешности, это была её мать.

— А ты меня не затыкай, — тут же ответила ей Матрёна, — Да пол деревни её бесстыдство своими глазами видело. Все её прелести рассмотреть успели. Тьфу!

— Угомонись, Матрена! — окрикнул её старший Хворостов.

— Я теперь ваш двор стороной обходить буду, семь верст в обход дам, — смерила она того презрительным взглядом, — И ты, Степанида, дорогу в мой дом забудь.

Женщина горестно вздохнула, с упреком посмотрев на свою дочь.

— Настя! Настенька! — снова послышался крик Данилы.

И это стало для меня последней каплей.

Что было потом, уже не помнила. Только рассеянно отмечала, как мелькают вокруг чужие лица и дома, затем деревья и кустарники. А ещё боль в груди. Давящая. Мучительная. Нестерпимая.

И вдруг… тишина. Нет никого. Только лес, далёкий щебет птиц, высокий песчаный утес и… озеро. Холодное, глубокое, манящее.