Наследница 1

Глава 7

Дверной звонок запел, когда по квартире уже витал одуряющий запах печёной рыбы.

Первое, что сделал отец, когда мы вернулись домой, это взялся за судака. Посыпал специями, завернул в фольгу и засунул в духовку с коротким: «На ужин». Я понятливо кивнула и отправилась разбирать вещи. После трёх недель, проведённых на даче, всё требовалось перестирать. А здесь, у нас дома имелась — та-да-да-дам! — настоящая стиральная машина.

Цивилизация! Город! Водопровод! Кто сказал магия? Вот она, магия. О-о-о, да. Самая настоящая.

(Горячую воду, правда, отключили, но что есть жизнь без свершений? Я и холодной помылась).

Папа засел за документы у себя в кабинете, я пристроилась рядышком за журнальным столиком. Под впечатлением от подгорных чертогов достала с полок альбомы по истории архитектуры. И моды. Также нашла большую книгу о Византийской империи с совершенно шикарными иллюстрациями. На занимавшей целый разворот картине, что изображала атаку тяжёлой конницы — катафрактариев, отложила увлекательное чтение в сторону. Очень интересно. Но не совсем то.

Я перебирала вытащенные буквально из-под земли сокровища и пыталась не замечать, что в доме стало вдруг непривычно тихо. Как там Галчата? Их без старшей сестры вообще спать уложат? Я ведь с братьями толком даже не попрощалась. Папа столь поспешно уволок прочь, моргнуть не успела.

Может ли быть, что своих сыновей Борис мне больше не доверяет?

Я терзалась сомнениями, пока с кухни не донеслись завлекательные ароматы. Лишние мысли мигом растаяли, я заинтересованно повела носом. И тут кто-то настойчиво позвонил в дверь.

— Наконец-то, — отец поднял голову от бумаг, вгляделся в призрачные сумерки за окном. — Ольха, сходи-ка открой.

И я пошла, пытаясь разобраться, что же такое нашёптывают смутные ощущения. За дверью чудилась будто… гроза? Запах свежести, как перед бурей, и отдалённый, на грани слышимости, рокот грома. Что-то такое неустойчивое, подвижное, грозное.

Я щёлкнула замком, распахнула тяжёлую дверь.

На пороге стояла мама.

Невысокая, лёгкая, подвижная женщина. Молодая совсем — на вид даже младше Галки. Нежное лицо, с кожей светлой и чистой, будто светящейся изнутри идеальным здоровьем. Губы пухлые, скулы острые, белёсые брови вразлёт над огромными синими глазами. Волосы заплетены, но кудряшки, как обычно, выбились из причёски. Окружили голову ореолом, невесомые и светлые, точно пена морская.

Мы не виделись уже больше года. Я застыла. А она улыбнулась, неуверенно, но с расцветающей радостью.

— Здравствуй, Ольха моя.

Я издала какой-то придушенный писк. Рухнула в родные объятья. И отчётливо ощутила, как бушует, притворяясь человеческим телом, яростная, необузданная стихия. Прижиматься к ней было, словно стоять в объятиях бури: опасно, привычно, покойно. Я помнила эту силу всегда, просто лишь теперь до конца осознала.

— Ох, Ольха, смелая ты моя девочка. Не бойся. Всё будет в порядке.

Отец потянул нас, так и не разжавших объятья, через порог. Мама глянула на него недовольно, стиснула меня лишь сильнее. С видимой неохотой отстранилась.

На ней был длинный плащ из тонкой выделки кожи, и щуплая фигура в нём просто тонула. Широкий подол, капюшон, закрывающие кисть целиком рукава. По плечам и вдоль швов — теснение с геометрически сложным узором. Я подумала вдруг: а ведь это одеянье похоже на то, что носили придворные змеи в подземных владениях Кааса. Отдалённо. Как если б из накидки византийского императора пытались сделать армейскую плащ-палатку. И преуспели.

Папа галантно помог даме выпутаться из верхних одежд и повёл всех на кухню. Я, не ожидая указаний, начала резать хлеб. Мама вымыла руки, сунулась, было, за тарелками. Нахмурилась, обнаружив, что на полках всё уже совсем незнакомо.

Каково ей было приходить в этот дом, и видеть, что хозяйкой здесь стала другая женщина? Галка переставила мебель, сняла со стен сотканные руками прежней жены гобелены, принесла в библиотеку новые книги. Квартира выглядела, пахла и ощущалась иначе. Это было неприятно мне. А каково маме?

В самых ранних, детских моих воспоминаниях мама всегда — рядом. Она жила с нами, здесь, в этом доме, она носила меня на руках, пела песни, учила буквам и сказкам. Потом начала вдруг исчезать: на день, на пару ночей, на неделю. Это было не страшно — рядом всегда оставался папа. Он тогда занимал какую-то видную должность, но работал так, день-два в неделю. Смеялся: зачем столько лет растил заместителей, если ещё самому за них всё выполнять? Ну а как я в школу пошла, так и вовсе вышел на пенсию. Проводил всё время со мной: водил в походы, возил на экскурсии, сплавлялся вдвоём на байдарках. Читал книги, учил думать, бегать и плавать.

Мама тогда, напротив, устроилась на какую-то службу. Пропадала в командировках неделями и месяцами. Потом возвращалась, но мыслями всё равно оставалась в работе. А однажды — это случилась как-то совершенно внезапно! — они усадили меня и сказали, что расстаются. «Развод — просто оформление документов, мы давно уж не вместе». «Всё равно любим тебя». «Мама будет приезжать часто-часто!».

Ночью из квартиры исчезли мамины вещи. А на следующий день отец привёл домой Галку. И — я не дура, ладно? Два и два как-то сложила. Жутко тогда на отца разозлилась. Маму только это уже не вернуло.

Сейчас она была рядом, и всё в мире стало прекрасно и правильно. В центре кухни стоял огромный дубовый стол, и в четыре руки мы быстро его накрыли: приборы, зелень, закуски. Отец, в смешных рукавицах, водрузил в центр огромное блюдо с судаком и ещё одно — с печёной картошкой. У меня аж живот заурчал, во рту стало вязко. Разложила на коленях салфетку. Выпрямилась в предвкушенье.

— Долго ты, — заметил отец, раскладывая по тарелкам ароматную рыбу. — Пути неспокойны?

— Знаешь, странное что-то, — ответила мама.– Маяк ускользал. Пришлось блуждать, координаты снимать, искать ориентиры. И постоянно сверять направление.

— А-а-а, — понял папа. — Ты не знаешь ведь. У нас тут название сменилось!

Айна свела светлые брови:

— Союз распался. Да. Помню.

— Название города тоже поменяли. Три месяца тому как. Живём теперь — в Шлиссельбурге! Да, если завтра поедите в Ленинград, стоит учесть, что он теперь — Санкт-Петербург. А область — всё одно Ленинградская. Не перепутай.

— Бардак!

— И не говори. Такое веселье пошло. Аж молодость вспомнил, лихую!

Он отправил в рот первый кусок со своей тарелки. Наконец-то! Я схватила приборы и хищно набросилась на еду. Какое-то время слышно было лишь звяканье посуды и глубокомысленные разговоры в стиле: «А какие специи ты использовал?» и «Мне ещё добавки, пожалуйста». Почему-то еда сегодня оказалась ну просто нереально вкусной. Настоящее пиршество, праздник какой-то!

Вволю отпраздновав, я откинулась на стуле, неспособная больше съесть и кусочка.

Отец достал пузатую глиняную бутыль, разлил по кубкам золотистую медовую жидкость. Они с мамой поднялись на ноги. Я, после всех дополнительных порций, несколько осоловевшая, запоздало вскочила.

— Ну что ж. С рождением новой владеющей! Восславим же предков! Радуемся!

Сдвинули кубки: я — осторожно, а родители резко, с силой, расплёскивая содержимое. Которое почему-то, не пролилось на стол, а словно бы растворилось. Мама улыбалась торжествующе, яростно, почти безумно. Отец был просто мрачно доволен.

— Пей до дна, — сказали мне, когда осторожно пригубила свой кубок. — Так надо.

Это точно был не алкоголь: вкус и запах совсем не похожи, хотя мне и сравнивать особо не с чем. Золотистая жидкость оказалась напитком мягким, вязким, неуловимо сладким — и странным. Тени углубились, окружающее словно окрасилось янтарными бликами. Сила в крови стала течь чуть быстрее и звонче.

— Так. Остальное всё завтра, — решил отец. — Идите отдыхать. Я приберусь.

Мама мягко взяла меня за плечи и повела в ванную, а потом в спальню. Остановилась на пороге, огляделась. Я посмотрела на детскую будто заново, её глазами. Многое осталось прежним: мои книжные полки, карты на стенах, парящий под потолком ловец снов. Добавились маленькая кроватка и колыбелька. Шкаф, комодик, пеленальный стол. Ящик с игрушками, высокий стульчик, сваленные в углу кубики со следами молочных зубов.

Айли ногой отодвинула с дороги деревянную лошадку и подвела меня к кровати. Переодела в пижаму, уложила, а через пару минут — сама легла рядом. Обняла крепко-крепко, почти до боли.

— Всё будет хорошо, Ольха моя. Всё. Будет. Хорошо. Не бойся.

Я не боялась. Зачем же бояться, когда мама здесь, рядом. Когда меня обнимает солёная буря, ветер качает и мурлыкает песни.

Я крепко прижалась в ответ. И спокойно заснула.

Утром открыла глаза с ощущением почти позабытым: как после полноценного, глубокого сна. Мамы рядом не было: она ушла, кажется, ещё ночью. Я поднялась неторопливо, от души потянулась, прошаркала в ванную. Ни вскакивать, ни бежать, ни менять вонючий подгузник не надо. Это ль не радость?

Родители обнаружились на кухне, за тем же дубовым столом. Заметно было, что долго о чём-то говорили, и, кажется, спорили. Мама в длинном халате, с распущенными кудрями, щурилась недовольно и баюкала кружку с чаем. Отец стоял у плиты уже полностью собранный, в дорогом и строгом костюме, седые волосы аккуратно причёсаны и собраны в хвост. Жарил яичницу (судя по запаху — с ветчиной, луком и сыром).

Я вроде бы вчера обожралась просто ужасно. Почему же сегодня снова такая голодная?

— С добрым утром, — с надеждой заглянула под белое полотенце. Да! Есть свежая выпечка! — Пап, ты разве не на объект?

— На объекте пару дней справятся сами, — оскалился он, обещая взглядом недоброе, если подрядчик вдруг посмеет чудить. — Я в Питер. Надо подписать бумаги кое-какие. И голову оторвать. Кое-кому.

— Мы тоже в город, — встрепенулась мама. — Тебя подбросить?

Суровый бизнесмен Белов задумался, что-то прикидывая. Затем, с видимым сожалением, отказался:

— Не стоит смешивать дела семейные и плановое усекновение идиотов, — постановил. — Сам доберусь.

Закрыл сковородку крышкой, кивнул маме, обнял меня и ушёл на работу.

Я плюхнулась на высокий стул. Посмотрела с надеждой и вопросительно.

— Завтрак, — светло улыбнулась мама. — Плотный и вкусный. А потом нас ждёт множество дел!

И сердце моё забилось в тревожном и радостном предвкушении.

Завтрак прошёл на ура. А первым из дел в списке значилась стрижка.

Над волосами моими мама сочувственно охала и расстроенно щёлкала языком. Перебирала пряди, прикидывая: как этот ужас исправить? Проверила затылок и шею: не осталось ли шрамов, царапин? Потом взялась за работу.

Я сидела перед ростовым зеркалом. Из распахнутого окна лился свет. Мама ходила вокруг, размахивала расчёской и устрашающего вида серебряными ножницами. Каждый раз, когда лезвия ровняли новую прядь, на потемневшем металле вспыхивали, на мгновение, руны, а волосы ложились красивыми локонами.

Если вспомнить, всю жизнь меня стригли только родители. Никаких чужих рук, никаких парикмахерских! Было как-то, Галка вякала про неровные кончики. Папа ножницы у неё отобрал, и всё сделал сам.

— Это важно? — спросила я. — Чтоб стригли меня только ты с папой?

— Есть такая примета, — ответила она чуть рассеянно, — но действительно важно, чтобы волосы не попали к кому-то недоброму. Чувствуй и запоминай.

Она как-то особенно ловко плеснула силой и по комнате прокатилась сияющая волна, сжигая все, до последнего, срезанные волоски. Я почувствовала, но повторить не рискнула бы, в чём и призналась.

— Не беда, успеешь запомнить, — улыбнулась она. — Ну, как тебе?

Я смотрела в зеркало, и себя не могла узнать. Оказалась, что волосы мои, лишившись привычного веса, немного вились. Не как мамины невесомые кудри, а скорее лёгкой волной. Русые пряди небрежными локонами легли над ушами, открыли линию плеч и шеи. Это выглядело как-то даже почти элегантно, лицо стало более строгим и взрослым. Видя рядом наши отражения в зеркале, становилось совсем очевидно: чёткие скулы, очертание рта, форма бровей — всё это мне досталось от матери. Глаза только не сине-синие, как у неё, а менее яркие, голубые. Формой же — очень похоже.

— Красота? — весело спросила Айли.

— Да, — неуверенно ответила я.

И улыбнулась.

Вторым важным делом было разобраться с подгорным наследством. Я поставила на стол резную шкатулку. Открыла. На бархате мерцала россыпь камней и подвески из тёмного золота. Отдельно лежал кошель, в который собрала жемчужины. А ещё — бережно намотанные на картон серые нити, что, засовывая джинсы в стирку, с удивлением извлекла из кармана. Про остатки, не пошедшие на фенечку, я совсем позабыла. А они, оказывается, тоже тут. Не потерялись.

Мама долго разглядывала это богатство. Подняла одну из подвесок, наклонила, заставив листья и шишки качнуться, зазвенеть едва слышно. Замерла, чутко вслушиваясь, кивнула.

Достала откуда-то из складок огромную, старинного вида булавку. Даже наверно, не булавку, а основу для броши, так их называют. Антикварную, с красивым завитком пружины и тугой даже на вид застёжкой. На иглу нанизала по порядку: прозрачную гранёную бусину, из тех, что я вытащила из колодца. Ещё одну бусину, из сплетённого кружевом металла — её вчера подарил отец, вложил в ладонь, глядя серьёзно и хмуро. Следующей была одна из подвесок в виде ольховых листьев и шишек. И последней — капелька янтаря, что мама сняла со своего браслета.

Получившуюся брошь приколола мне на одежду:

— Это — чтоб носить открыто и гордо. Твоё оружие, щит, монограмма и паспорт.

Вторую ветку ольхи подвесила на цепь плотного золотого плетения. И едва та опустилась мне на шею, сразу же потеплела и будто бы растворилась. Я провела рукой по груди — ожерелье с подвеской было на месте, я чувствовала и вес, и скрытую силу. Но глаза ничего не видели, а ладони ощущали только чистую кожу.

— Это — чтоб носить скрытно, и не использовать без крайней нужды. Твой нож в рукаве, последний шанс выжить. Никто не заметит, а снять сможешь лишь ты сама. Так вот: не снимай. Ни у целителя, ни в бане, ни для сна.

Я молча кивнула.

Третьим делом этого утра стала моя комната. Маме категорически не понравилось то, во что она превратилась. Я отводила глаза и не знала, что говорить.

Сразу отмечу: квартира у папы большая. Я не шучу, я бывала в гостях и в соседних подъездах, и в частных домах, в старой застройке, даже в совсем новых кварталах в Санкт-Петербурге. Так вот: у нас куда просторней и лучше.

Комнат три, но они реально огромны. Светлые, с наборным паркетом, с потолками высотой под пять метров. Там, если выйти на середину и крикнуть, можно даже услышать эхо. Широченный коридор, просторные кухня и ванная, туалет отдельный, и кладовка ещё двухэтажная, и холодный шкаф есть, и антресоль. Когда мы жили здесь втроём с мамой, мне и в голову не приходило, что дома может быть тесно.

А потом появилась Галка. И Галчонок Первый. А потом ещё Галчонок Второй.

Одна комната — кабинет, он нужен отцу для работы. Вторая — это спальня, там живут папа с Галкой. Третья комната — детская. И воздуха, чтоб дышать под её высоченными лепными потолками, мне стало иногда не хватать. Но что было делать?

Мама фыркнула. Мама сказала: она сделает всё, что нужно.

Для начала, она обошла квартиру. Вела пальцами по стенам, простукивала дверные косяки, прислушивалась.

— Нет, задвоение здесь не встроить, и отражение тоже, — проворчала, морща нос. Подняла взгляд наверх. — А что, если?..

Мы вернулись в отцовский кабинет. Он двухъярусный: красиво изогнутая дубовая лестница вела на устроенную прямо внутри комнаты навесную террасу. Внизу — собственно кабинет, со шкафами, чертёжным кульманом, с зоной для совещаний. На втором этаже — обширная библиотека. Сделано всё, начиная от столбов и полированных балок и заканчивая большим рабочим столом, было мастером, с которым отец познакомился где-то в окопах. Помнится, папа жутко расстроился, когда дяди Стёпы не стало.

Мама живо взлетела по лестнице. Провела рукой по перилам, полкам, по запертым на ключ шкафам из морёного дуба. Легко протанцевала к стене, простучала. И торжествующе улыбнулась.

— Есть!

— Что есть?

Мама достала откуда-то мелко исписанную тетрадь, сверилась, довольно кивнула. Карандашом, на полях, быстренько что-то пересчитала.

— Смотри внимательно, Ольха моя. А лучше — закрой глаза и просто почувствуй.

То, что мама призвала силу, я поняла сразу же: по дрожанию воздуха, по едва слышному пению ветра где-то за правым плечом. Самое интересное было в том, что она ничего не делала. Села в кресло, закинула ногу на ногу, не отрывала взгляда от того же участка стены. Пару раз повернула на руке браслет: будто задумавшись, машинально.

А пространство вытягивалось и гнулось, время будто стонало. Где-то сдвигались пласты, изгибались, сворачивались, сливались. С мощным, гулким щелчком замкнулся невидимый контур, заставив мир содрогнуться. Мама выдохнула. Убрала с висков повлажневшие от пота пряди.

— Вот и всё! — вскочила на ноги, весело помахивая конспектом. — Принимай работу!

На стене, в том месте, где недавно был островок пустого пространства, темнела дверь. Полностью вписанная в интерьер, из того же старого дуба, что и высящиеся рядом шкафы. Я нажала на тяжёлую медную ручку, толкнула. Задержала дыхание.

За распахнувшейся створкой была ещё одна комната. По размеру, расположению окон, рисунку обоев — полная копия той, в которой мы находились. Только, кажется, будто развёрнутая по-другому? Совершенно пустое пространство без мебели, лестниц, встроенных ярусов. И при этом — просторное, светлое, чистое. На противоположной стороне темнела ещё одна дверь.

Мама легко пересекла комнату, приглашающе взмахнула рукой. Я послушно отворила створку, и там, почти уже не удивившись, обнаружила ещё одно помещение. По размеру и форме — копия родительской спальни. А за ней — ещё одна дверь и непривычно пустое пространство детской.

Я застыла, пытаясь уложить увиденное в голове. Анфилада из трёх светлых залов, чуть ли не музейных размеров. Мне. Всё это — мне.

— Как?

— Строгий расчёт и никакой импровизации! — помахала тетрадью мама. — Работа с пространством была моей специализацией в старших классах и в Универе. Видать, не всё ещё позабыла. Чтобы делать подобное, придётся долго учиться. Но ты — научишься, милая. Ты — научишься.

Я сунула нос в переплетённые в кожу старые записи. И в испуге отпрянула. Числа, формулы, таблицы коэффициентов. Половина символов, кажется, из высшей математики, половина — вообще не знакома. Ну точно, конспект. Руны, косинусы, какие-то матрицы. Выполненные знакомой аккуратной рукой чертежи при попытке вглядеться вдруг начали двигаться, разворачиваться согласно строгой зависимости. Числа в формулах заплясали, графики расцвели синусоидами.

Мрак и ужас. И вот это всё мне придётся учить? А как же: взмахнула рукавом, и на тебе озеро с лебедями, да терем с башенками?

— Мам, а ты всегда могла эти новые квадратные метры добавить? И когда с нами жила -тоже?

— Конечно.

— Почему же?..

— Но тогда мне пришлось бы в них прибираться! Самой! — в притворном ужасе округлила глаза Айли. — Тебе, к слову, тоже придётся. Прислугу из местных в свёрнутое пространство не пригласишь. Так что готовься.

— Я готова, — твёрдо заверила я. Окинула окружающее пространство ещё одним, уже хозяйским, изучающим взглядом. — Вполне готова. Здесь будет полный порядок. Увидишь!

— Увижу! — покладисто улыбнулась мама. — Что ж, твои палаты готовы. Мебель перетащим завтра. А сейчас — время, время! Перекусим, переоденемся и — в путь. Нас ожидает сегодня Северная столица!