Наследница 1

Глава 6

Мерно потрескивал разведённый прямо на берегу костёр. Солнце пригревало шею и плечи. С озера тянуло свежестью и ещё чуть-чуть — рыбой.

Я сидела на постеленном поверх тёплого песка покрывале, куталась в полотенца и по глотку тянула травяной настой. Заварили его тут же, в закопчённом походном чайнике. Травки на вкус оказались непривычны и довольно горьки, но папа сказал, что мне сейчас это надо, значит — надо.

Сам отец сидел напротив, небрежно и ловко разделывал рыбу. Избавил плотвичку от чешуи с потрохами, окатил водой, бросил в котёл. Взялся за крупного полосатого окуня. Нож в его руках буквально порхал, ловя отблески солнца. Голос лился низким размеренным ритмом:

— … миры эти, конечно, называют параллельными. Но не как страницы в книге, что лежат одна поверх другой, ровно и гладко. Тут скорее, как если бы несколько листов бумаги смяли и бросили кучей. Где-то на сгибах, а то и в целых плоскостях, они соприкасаются, и в этих особых местах миры близки — историей, географией, физическими законами. Где-то грани вовсе пересекаются, и возможен переход из одного мира в другой. В других же местах миры могут расходиться весьма далеко. До неузнаваемости. До невозможности организму из одной реальности выжить в другой. Или сохранить разум.

Я кивнула, показывая не столько понимание, сколько сам факт: слушаю, очень внимательно. Пытаюсь как-то уместить в голове.

— Мир, где живём мы с тобой, считается в энергетическом плане крайне тяжёлым. Магия здесь не то чтобы невозможна, но для сильных воздействий нужно пробиваться вовне. А слабые — энергетически просто не выгодны. Если есть возможность решить вопрос грубой физикой — удобней и проще сделать именно так. Чем в целом аборигены и занимаются, развивая свои технологии. Через столетье-другое могут выйти на уровни, неотличимые от работы с тонкой энергией. Если, конечно, раньше не уничтожат свою цивилизацию. Или планету.

«Аборигены?»

Я сделала ещё один глоток. Скептически посмотрела на бухту, где не так давно резвился скакун из озёрной воды и тумана.

— Это было… не так уж и тяжело?

— Ну, тебе помогли. Да и бухта эта — не совсем часть привычного мира. Здесь грань близко, переход, считай, под ногами. Дышится и колдуется легче.

Я застыла, глядя на него с безмолвным вопросом.

— Ты и сама уже поняла: я родился и вырос совсем в другом месте. Энергетически более насыщенном и пластичном. И да, там я был, в терминах любимых тобою книжек, волшебником. Все там были «волшебниками», если доживали до зрелого возраста. Или ты творишь чудеса, или просто сожрут. Возможно, со всем твоим родом.

Я аж подавилась горьким отваром. Прокашлялась:

— «Сожрут» — как? Буквально? Съедят?

— И буквально, — вздохнул папа, — и иносказательно тоже. Жёсткий мир, и люди в нём не добры. Да и боги не лучше.

«Боги⁈»

— Впрочем, давай по порядку. Главная твоя проблема, Ольха моя, была, есть и будет в том, из какой ты семьи. Отец мой, твой дед, был двоюродным дядей правящего Великого князя. Да и сам являлся владыкой удела: богатство, интриги, гонор — всё как положено. Ну а я, его старший сын, в молодости был вздорным, сильным и наглым засранцем. Самомнение — до небес. Способности не столь высоки, но когда это останавливало юных дурней? Будущее казалось бескрайним.

Он поморщился, словно от мыслей о прошлом себе ныли зубы.

— Ну а потом случилось война. Это была не обычная междоусобная свара, не набег за данью, не толкание бортами возле границ. То время позже назвали Опрокинутыми небесами — за то, что небо горело огнём и рушилось прямо на землю. Батюшка по привычке пытался играть в свои игры, но всё быстро стало всерьёз и взаправду. Его убили, ближних родичей вырезали — всех, даже женщин, даже детей в колыбели. Из дальних родственников осталась хорошо если треть. Мы аж грызться между собой перестали, не до того стало.

Папа осторожно попробовал горячий бульон. Покачал головой, потянулся за солью.

— Несколько лет я жил только боем и местью. Лез в самое пекло, и, разумеется, однажды нарвался. Мне выжгли энергетику — полностью, и внешние связи, и внутренние слои. С такими ранами не живут, их не лечат, после них не восстанавливаются. Я потерял возможность призывать силу. Не мог касаться её, не мог манипулировать даже на самом базовом, бытовом уровне. Это хуже, чем приговор. Я остался со своим неудобным происхождением и абсолютной неспособностью защититься.

Я, казалось, забыла, как дышать. А отец смотрел на пляшущие языки огня, помешивал веточкой уху и казался почти равнодушным.

— В таких случаях любящим родичам полагалось страдальцу помочь и «прекратить напрасные муки». Я милосердных помощников послал, старейшины стали спорить, и тогда вмешался глава рода. Уже новый, старого убили в самом начале. Великий князь был даже моложе меня, занят войной, и свара промеж советников ему мешала. Меня подлечили, насколько это возможно, снарядили и отправили в ближайший из тяжёлых миров. И в принципе, в изгнание я тогда шёл умирать. Просто не представлял себе, что и тут можно жить. Уйти только хотелось достойно. Без родственной помощи.

Я сидела в каком-то шоке, не зная, что думать и что говорить. В то же время понимала, что рот открывать нельзя. Прервёшь его сейчас — возможно, больше папа никогда уже не станет об этом рассказывать.

А Борис тем временем продолжал:

— Я вывалился в этот мир в сентябре 41-го года. Вышел из леса в том месте, где Нева вытекает из Ладоги, как раз в разгар немецкого наступления. Будто вовсе из дома не уходил: нашествие, резня, оккупация! Всё родное, всё такое знакомое! С собой — меч, ножи, да несколько бытовых артефактов. Ну, чтобы не отвечать на дурацкие вопросы вроде: «Кто ты такой?» и «Где документы?». Попал из пекла одной великой войны прямиком на другую. Но, знаешь, в чём разница, Ольха моя?

Я молча затрясла головой.

— А разница в том, что силой здесь действительно никто не владел. Ни враги. Ни союзники. Ни те, кто хочет скромно постоять в стороне. Совсем никто, понимаешь? И как-то вдруг оказалось, что и мне сила не особо нужна. Пулемёт справлялся не хуже иных заклинаний, артиллерия же — это песня всех песен! Занялся я, в общем, тем, что привычно и просто, и всё было славно, а потом война кончилась. Я посмотрел по сторонам, посомневался, подумал. Тело было молодое и жадное, драться умел, как иным и не снилось. Там, где разума не хватало, на смену ему пришёл опыт. Мог я, в общем, за себя постоять. А дел здесь хватало. Было куда приложить и руки, и голову. Городок наш мне глянулся: на великом торговом пути расположен, и заводик судостроительный есть, и крепость на острове. Всё как положено. Бери под руку, да строй свою личную вотчину! Коммунизм, опять же, светлое будущее. Чем не цель? Ну, и остался я жить. Пожил в целом недурно. Хорошо даже, ярко.

Очень хотелось спросить ещё про войну — папа никогда о ней не рассказывал, не давал интервью, не писал мемуаров. Про путешествия после войны расспросить, про легендарных людей, которые иногда заходили наш дом, про ящик с наградами и зашифрованную переписку. В общем, узнать всё то, о чём отец в обычные дни говорить просто отказывался.

Но в крови пела, рокотом водопадов, холодная сила. Прорастала сквозь мысли и кости вьюнами, звала, обещала, шептала. Я не прожила с волшебством и полного дня, но понимала: возвращаться к былому уже не хочу. Мир наполнился знанием, глубиной, смыслом. Отказаться от них? Немыслимо. Невыносимо.

— Эта… сила. Та, что ты потерял. Она теперь у меня?

Отец улыбнулся:

— Она была у тебя всегда. Это наследие твоих предков, его не отнять и не изменить.

Я, прищурившись, смотрела на любимого папу. Разу уж у нас тут день откровений…

— А мама?

Борис помрачнел.

— Да, твоя мама…

Вздохнул. Начал издалека.

— Жить в «тяжёлом» мире для человека, привыкшего к иной энергетике, не слишком-то в радость. Это как климат, и у нас здесь он очень суровый. Представь себе северный полюс. Зима, полярная ночь, от мороза железо трескается, кругом — одни вечные льды. Ты можешь сюда приехать, станцию поставить, работать, что-то исследовать. Даже с комфортом, если заранее всё подготовил: жильё, снаряжение, оборудование. Если вдоволь лекарств, топлива, одежды, еды. Есть связь, и сумеешь позвать на помощь. Да, можно жить. Но, как только закончится экспедиция, вменяемый человек вернётся домой.

Отец замолк на мгновенье. Пошевелил полено в костре, и тот полыхнул снопом яростных искр.

— У меня выбора не было, пришлось адаптироваться и дружить с эскимосами. А мама твоя — как цветок, стойкий и сильный, но всё-таки выращенный в оранжерее. Из тех, кому для комфорта нужно плюс двадцать пять, жаркое солнце и стабильная влажность.

Я сглотнула ком в горле, а вместе с ним и вопросы. Понятно было: углубляться в эту тему отец не желает. Борис со щелчком сломал веточку, бросил в костёр.

— Айли очень старалась. Смогла выносить тебя и родить — поверь, в здешних условиях это было непросто. Ты появилась на свет с сильным даром — но в мире, что губителен для тонких структур. Мы, конечно, провели ритуалы, но энергетика не могла развиваться как должно и со временем просто потухла. Не исчезла, а будто заснула. Мне казалось, это уже навсегда, и я своё отбушевал, отгоревал и смирился. Но в прошлую ночь сила вновь пробудилась. Там, где раньше тлели под пеплом угли, сейчас — столб огня, уходящий в самое небо.

— Пробудилась, — повторила я, будто пробуя слово на вкус. — Ночью. То, что случилось…

Замолчала, не зная, как подобрать слова.

Отец впервые отвёл глаза.

— Ты не обязана говорить, — сказал, будто ставя печать на официальной бумаге. Занял руки, разливая уху на равные порции. — То, что случилась, называют пробуждением силы. Зовом предков. Инициацией духа. И это считается очень личным опытом, делиться им готов не каждый. Считается полезным проговорить или даже записать пережитое: воспоминания со временем тускнеют, а там каждая деталь имеет значение. Однако знания эти из тех, что легко обернуть против тебя. Любые вопросы здесь неуместны, а требование рассказать можно смело считать нападением.

Я кивнула, принимая предупреждение и откладывая его в памяти. Поставила на сосновый чурбан миску с ухой, ломоть свежего хлеба. Помешала ложкой горячий навар. Специи, лук, вода. Крупные куски рыбы. Вспомнила как, повинуясь инструкциям отца и моим приказаниям, волны выбросили на берег серебристых окуней, как швырнуло в прибой огромного судака. Это было даже внушительней, чем танец водяного дракона. Наглядней. Практичней.

Вкуснее. М-м-м! Уха была просто диво как хороша! А я оказалась жутко голодной!

И, конечно, я доверяла отцу. Кому ещё доверять? Потому, срываясь на шёпот и не забывая работать ложкой, всё рассказала. Подробно, начиная со своего безобразного срыва. С глупых, опасных, непростительных слов, едва не стоивших ему старшего сына.

Папа слушал внимательно. Чутко. И больше всего заинтересовала его почему-то Ива. Та хищная похитительница в белом. О ней он внимал, казалось, всем собой, жадно, ловя каждое слово. Искал детали, уточнял очерёдность событий, вопросами вытягивал из меня подробности, которых вроде бы знать не знала, а всё-таки вспомнила. Потом замолк, и надолго. Механически доел уху. Посмотрел удивлённо, когда ложка одиноко заскребла по дну котелка.

— Посвящение ты прошла не как воин, а, скорее, как мастер, — сказал, наконец, глядя куда-то на воду. — Ошибок наделала, глупостей наговорила — но в целом справилась. И держалась достойно. Ткачество, значит. Весьма интересно. Благосклонность Хозяйки Тенет означает изрядный талант. Надо развивать его и смотреть, куда это тебя приведёт. Плащ Владыки — защита, покровительство, наставничество. И, конечно же, сила. А ещё…

Отец вскочил на ноги — слишком легко, слишком плавно для заявленных в паспорте семидесяти двух лет. Почему я раньше считала это нормальным? Под два метра ростом, мощные плечи, литые мускулы едва прикрыты морщинами и сединой. И двигается не как старик, а с кошачьей хищной небрежной ленью.

Он сходил к машине, вытащил из багажника… Ведро? То самое: зелёное, старое, ржавое. Поставил передо мной с видом самым торжественным. В ответ на непонимание, только нахмурился:

— Внимательнее будь, Ольха моя. Внимательнее.

Заглянула внутрь, чуть тряхнула. На дне, сверкая на солнце, переливались жемчужины да самоцветы. Не больше пригоршни, не самые крупные, но, без сомнения, настоящие. Каким чудом не выбросила, не потеряла, донесла до дома? А ещё — я, не веря, запустила в ведро руку. Достала украшения из старого, потемневшего, отливающего солнцем металла. По стилю похоже на скифское золото, которое видела как-то в музее. Проработка деталей просто невероятная. Две подвески — явно парные, не одинаковые, но очень похожие. Выполненные с высочайшим искусством ветки ольхи: листья зубчатые, сердцевидные, рядом покачиваются маленькие аккуратные шишки. Кто хоть раз видел живое растение — узнает.

У меня задрожали руки. И губы. Ветки ольхи для девочки с именем Ольха. Куда уж доходчивей!

— Я не говорила ему, — прошептала оправдываясь. — Никому не говорила своего тайного имени!

— Тут и не нужно ничего говорить, — успокоил отец. — Ты наречена была над холодной водой. Хозяин её знает все твои имена. Потому и смог призвать на испытание.

Что?

Какое ещё наречение? Какое испытание?

Что за Хозяин?

Отец покачал седой головой. Бережно сомкнул мои пальцы вокруг тусклого подгорного золота. Накрыл поверх широкими, шершавыми от мозолей ладонями. Заглянул в глаза:

— Почувствуй металл. В нём тепло или холод?

— Холод. Обжигает… Горячий!

— Чувствуй жар. Течение. Глубину. Вслушайся в себя, ты и есть глубина. Подними её на поверхность. Направь сквозь металл. Позови!

Я потрясённо вдохнула. Сила, до сих пор казавшаяся далёким, текущим где-то вне мира и сознанья потоком, вдруг приблизилась. Обвила руки. Была в руках, была близка и покорна. Я могла держать её, могла направлять, обернуть любым капризом и чудом.

— Вверх! — шепнула. И вода за спиной отхлынула прочь. Собралась. Поднялась выше, выше, стеной, небывалым озёрным цунами.

— Кругом! — приказала. Стена будто свернулась, закрутилась тугим колесом. Вращалась всё быстрее, всё круче, всё выше. Я не видела — чуяла, знала, как воронка тайфуна стягивает все воды окрест, как темнеет от поднятой влаги небо.

— Вниз! — закричала. И туча опрокинулась чашей, пролилась на землю внезапным ливнем. Зашипел возмущённо костёр, вновь намокли мои полотенца, футболка и джинсы.

Отец за всё это время не отвёл взгляд. Его руки поверх моих оставались уверены и надёжны. Улыбнулся, заставил разжать кулаки. Развернул их ладонями вверх, открывая обманчиво тусклый металл.

— Подвески теперь — главный твой оберег. Дар господина, хранителя нашего рода. Фокус силы, отпечаток твоей энергетики, идеально тебе подходящий, — папа предупреждающе сжал пальцы, показывая, что сказанное сейчас надо крепко запомнить. — Такие дары обретают только в испытаниях инициации, да и то не всегда. Береги эти украшения. В них твоя сила. И слабость.

Я кивнула, поёжилась под холодным дождём. Попыталась осознать всё, что только что сама натворила.

Не смогла. Как оно возможно вообще? Вот так запросто? Цунами, тайфун, буйство дикой стихии?

— Что мне делать теперь? — спросила. — Папа, что теперь будет?

— Теперь? — он невесело улыбнулся. — Теперь будешь учиться. Старательно. И очень усердно.