Наследница 1

Глава 20

Разумеется, всё было отнюдь не так просто: сказал — и свершилось. Для начала, с утра пораньше я поняла, что потеряла свою заветную брошь, со всеми подвесками.

Ну, блин. Так получилось. Обстоятельства непреодолимой силы.

Мама довод не приняла.

Это был грандиозный скандал. И катастрофа, конечно, но прежде всего — скандал. Айли отчитывала меня голосом звенящим и ровным, от которого хотелось провалиться сквозь пол и забиться за плинтус.

Мама оборвала себя на полуслове. Выпотрошила папины полки на предмет автомобильных и навигационных карт, геодезическую съёмку ещё старую откопала. Вывалила всё на стол. Расстелила атласы и схемы, что максимально подробно показывали рельеф и глубины.

— Сними цепочку со второй подвеской, — приказал она. — Теперь повесь на пальцы, вытяни вперёд руку. Спину прямо. Дыши ровно, выдох длинный и полный. Веди рукой над линией берега. Медленно. Ещё медленней. Дыши. Ровно.

Подвеска вдруг дёрнулась, повела руку вслед за цепочкой. Разумеется, прямо над бухтой, у которой и развернулась вчера эпичная битва. Ну, так-то логично.

Мама без слов доставила меня на заветное место, чуть не пинками загнала в воду. И полдня заставляла нырять, разыскивая пропажу. Заодно тренируя чувствительность, поиск и ориентирование под водой.

Найти подвеску с веской ольхи и печать госпожи Илян оказалось нетрудно. Они словно горели перед внутренним взором — тёплым и близким пламенем. Я нырнула, поплыла в ту сторону, куда буквально тянуло. Поворошила рукой мутный ил, и пальцы сомкнулись вокруг металлических листьев и шишечек. Затем, следуя смутному зову, повернула ближе к берегу, к поднимающимся над водой валунам. Подумала: а что, если б упала вчера здесь, над острыми скалами? Поёжилась от запоздалого ужаса. И вытащила из щели в камнях печать в виде золотой монограммы. Это было легко.

А вот дальше начались уже сложности. Ветер и волны разметали нанизанные на брошь украшения по всей округе, и мама заставила найти каждую бусину. Подсказывала, как чувствовать вихри и волны, как задать вопрос подводным теченьям — и, главное, как услышать ответ.

Я стояла по пояс в воде и пыталась дышать на счёт. Получалось плохо, потому что ветер холодный, озеро — ледяное, а тело дрожит. Обхватила себя руками, поморщилась. Купальник позволял хорошо разглядеть глубокие, повторяющие хватку когтей синяки. Удивительно, что рёбра оказались полностью целы, даже и не ушиблены толком.

Ладно, хватит тянуть. Я решительно села в воду по шею, закрыла глаза. Вдох, задержать в себе ощущение тепла, точно пробуя его на вкус. Длинный выдох. Вдох — впустить внутрь горечь и запах озёрной воды, попытаться определить направление. Выдох.

Затем то же самое — в другом месте. Совместить векторы, прикинуть координаты. И только определившись с примерным квадратом поисков, отправляться нырять. И конечно, ничего-то в мутной воде толком не видно. Всё по наитию. Всё на ощупь.

Я прочёсывала дно: сектор за сектором. В процессе окончательно убедилась, что дышать под водой не умею. Что бы ни означало это самое «сродство со стихией», до него мне было ещё далеко: раз в пятнадцать-двадцать минут приходилось всплывать.

После того как нашла янтарную бусину, стало полегче. Айли показала с полдюжины разных ритуалов поиска. Пара из них даже дала результат. Расчертить на песке круг, встать в центре. Закрыть глаза и поворачиваться вокруг своей оси посолонь, выплетая на ощупь венок из вымоченных в озере трав. Когда почувствуешь под пальцами тепло — одеть на голову и нырять, позволяя плетению вести себя в нужную сторону. На север, в сторону отмели, пока не блеснёт на дне металлический отблеск. Вот совсем ненадолго выглянуло солнце, а ведь — хватило.

Самым сложным оказалось найти собственно пустую булавку. Мнилось даже, что мама нарочно её как-то скрывает, чтоб наглядней оказался урок. В конце концов, обнаружила пропажу на пляже, наткнувшись на иглу голой пяткой. И была так этому счастлива, что даже не огорчилась.

Прихрамывая, вернулась к Айли, потрясая своей добычей.

— Приемлемо, — постановила мама, сидя на расстеленном покрывале. С термосом, горячими пирожками и бутербродами. Показала на разложенные перед ней украшения. — Собери амулет.

Я очистила булавку, нанизала на неё подвески и бусины, приколола прямо на купальник. Мир вокруг сразу стал как-то ярче и правильней, солнце засветило теплее, а ветер теперь не пробирал до костей, а мягко оглаживал спину. Я невольно выпрямилась, расправила плечи, понимая: только что вернула себе нечто бесценное.

— Надеюсь, ты усвоишь урок, — суховато приказала Айли. — Вот, держи.

Она протянула простые и лёгкие ножны. Я осторожно вытянула на свет клинок: небольшой нож, с костяной рукоятью, что удобно легла в ладонь. Мама помогла закрепить обновку на левом предплечье, и как только последний ремень был затянут, ножны просто исчезли. Я по-прежнему чуяла вес, но глаза видели только чистую руку. Провела по запястью правой ладонью и ничего не нашла.

— Это на случай, если вновь понадобится оружие ближнего боя. Чтоб не колоть орехи дорогим микроскопом. Клинок не слишком сильный, но надёжный, кузнец ковал и заговаривал на совесть. Для такой ситуации, как вчера, тебе бы его хватило.

Так в том-то и проблема, что вчера у меня никакого оружия не было!

Я прикусила не в меру бойкий язык. И молча ей поклонилась.

По возвращении домой обнаружили папу. Борис, готовясь к возвращению с дачи Галки с Галчатами, развил бурную деятельность: уборка, замена кой-какой техники, мелкий ремонт. Айли посмотрела на эту активность с откровенной насмешкой. Выдернула бывшего мужа из домашних хлопот и заперлась с ним для серьёзного разговора.

Через десять минут товарищ Белов вышел из кабинета, и лицо его было темнее грозовой тучи. Быстро куда-то собрался, громыхая тяжёлым сейфом. Я едва успела его перед выходом перехватить. Заставила надеть совсем новую, сотканную моими руками рубаху.

(Под пиджаком у отца обнаружился лёгкий бронежилет. И кобура. И наплечные ножны.)

— Два слоя защиты надёжнее одного, правда же? Пожалуйста, пап. Мне так будет спокойнее.

Борис послушно переоделся, коротко сжал мои плечи. И ушёл.

— Не волнуйся за него, — с лёгкой грустью глядя своему прошлому вслед, улыбнулась мама. — Борис знает, что делает, а город этот давно уже превратил в свой личный удел. С чужим вмешательством он разберётся быстро. Пойдем-ка лучше мы с тобой поедим и займёмся сборами.

Меня не мучил уже постоянный, зверский, неестественный голод. Но после целого дня, проведённого в холодной воде, кушать хотелось.

Вечером, когда уже начинало темнеть, выскочила ненадолго во двор. Мусор вынести, пройти до скамеечки. Поговорить с зорким нашим дозором.

Разведка, в лице всеведающих пенсионерок, донесла, что ничего-то интересного в городе не приключилось. Старушки не слышали о таинственных исчезновениях, зверских убийствах или загадочных трупах. Разве вот Зойкин-то младшенький в небе увидел давеча огненных птиц. Летели, мол, клином. На юг. Пить ему, обалдую, надо поменьше! Хоть бы мать пожалел. Знаем мы этих «студентов».

Я уклонилась от обсуждения нравов сегодняшней молодёжи, высказала что-то туманное на вопросы о возвращении Галки. Не поддержала темы о том, как жёны товарища Белова планируют делить его тушку — и, что важнее, жилплощадь. Кое-как выдралась и поспешила сбежать. Уф! Ну, могло быть и хуже.

Со сборами в школу тоже вышло занятно.

Я, мрачно сжав зубы, уже смирилась с тем, что до ближайших каникул буду жить в интернате. Лицей в крепости, крепость на острове, остров вообще в другом мире — какие тут могут быть варианты? Оставался вопрос: что из накопленных за лето сокровищ разрешено взять с собой?

Мама выслушала арию моего внутреннего хомяка, вынужденного оставлять за спиной самое ценное. Покачала головой:

— Большинство лицеистов действительно ночуют в общежитиях, а домой попадают только на главные праздники. Но в исключительных случаях возможно иное. Любезная Дагмар нам подобное исключение обеспечила. Если хочешь, ты можешь посещать только занятия. И каждый вечер возвращаться домой.

Это звучало совершенно чудесно. Ни в какой чужой дворец, сколь угодно сказочный, мне переезжать не хотелось. Да, с крикливыми Галчатами под боком уроки делать непросто, но… Я и так не видела их с начала лета. Если исчезну сейчас, меня мелкие вообще при новой встрече узна́ют?

Мама вот тоже в своё время уезжала лишь ненадолго. Один раз, другой. А потом вернулась однажды и обнаружила, что в своей семье стала чужой. Я не хотела, чтоб со мной случилось такое. Не хотела посмотреть однажды папе в глаза и понять, что мне здесь больше не рады. Лучше потерпеть детский плач, но не потерять своих братьев.

Только вот…

— А это не будет для них опасно? — спросила, кусая губы. — Если на меня накинутся, как вчера, а Петя и Юра окажутся рядом?

— Риск нападения по эту сторону долгой воды минимален, — Айли заправила за ухо выбившуюся из причёски прядь: белую, завивающуюся изящной спиралью. — Слабые неспособны, а с теми, что посильнее, я вопросы решу. Глупости никто делать не будет, не те это люди. Но вот в общих спальнях я тебе пока жить не советую. Мало ли что придёт в головы детям.

При одной мысли о будущих одноклассниках что-то внутри тревожно и остро сжималось. Мама, видя, что всё ещё колеблюсь, добавила:

— Борис также считает. Он не готов пока отпускать тебя надолго из дома.

И я с облегчением согласилась.

Собираться на день — совсем не то же, что до зимы. Тем не менее, дел набралось изрядно. Одежду проверить, почистить, отгладить, всё полностью подготовить. Сумку вытряхнуть и заново вещи сложить: канцелярия, блокноты, бумага, собранные по списку учебники. И дома тоже расставить всё по местам, чтоб не метаться и не искать потом во время учебного года.

Чем меньше оставалось времени, тем больше и беспорядочней пыталась впихнуть в меня знания мама. То и дело вспоминала о чём-то, что мне нужно непременно услышать, увидеть, просто тупо запомнить. Вручила расшитый кошель, видя непонимающий взгляд, принялась объяснять про монеты и курсы обмена. Потом — как получить доступ к моему счёту в банке. И у кого нельзя брать взаймы. И как экстренно связаться с Илян.

Айли торопилась, нехарактерно комкала объяснения, перескакивала с одного на другое. Глядя на неё, тревожно становилось и мне.

— … ни в чём не клянись, — мама остервенело тыкала в пяльцы иголкой. — Если нужно будет от тебя обещание, спрашивать должны у меня. С ребёнка, если тот не сирота беззащитный, требовать клятв не имеют права. Если кто заведёт такой разговор — уклоняйся, увиливай, на конфликт не иди. И немедленно связывайся с нами.

Айли сидела в кресле у меня в кабинете. На коленях её ворохом нежно-голубой ткани лежало платье: новое, доставленное взамен испорченного. Мама вышивала по краю рукава руны: быстро и уверенно, игла мелькала в воздухе серебряным вихрем.

— Что вообще для таких, как мы, означают клятвы? — спросила я, сражаясь с куда более примитивным узором в уголке носового платочка. — Да, понимаю, что слова обладают силой. Но поклясться — это не только про обещания, так?

— Не только, — бросила острый взгляд Айли из Чёрного камня. Вздохнула. — Хорошо. Первое, что нужно понять — клятвы не абсолютны. Любой, обладающий разумом и воображением, может сдвинуть границы неудобного обещания. Поклялись тебе не вредить — но «вред» каждый понимает по-своему, правда? Мастера-менталисты и вовсе плавят свой разум, как пожелают. Их обвешивать клятвами в принципе бесполезно.

Мама щёлкнула ножницами, вдела в иглу новую нить — того же бледно-голубого оттенка, тон в тон. Начала второй слой узора.

— Лучше всего клятвы работают, когда не ограничивают человека, а даются ему в помощь. Позволяют заметить, если ты готов оступиться. Дарят ориентиры, твёрдость, помогают, когда своей силы воли уже не хватает. Под пыткой, например, если опереться на клятву, она защитит мысли от вторжения, а тело — от боли.

Последнее уточнение, сделанное рассеянным тоном, было, ну… как бы сказать. Не вдохновляло.

— В то же время, неумело составленные, криво наложенные клятвы калечат и разум, и энергетику. Поэтому формулировки стараются делать довольно размытыми. В идеале — берут древние образцы, за которыми стоят века традиций и принятых толкований. «Не навреди». «Служить и защищать». «С чистым сердцем, желая добра». И — это важно! Полноценных клятв никогда не приносят много. В идеале — который, конечно, недостижим, но стремиться к нему всё же необходимо — клясться надо не более трёх раз за всю жизнь.

Мама закончила узор, внимательно осмотрела на свет. Взяла со стола белоснежное, ручной работы ажурное кружево. Начала аккуратно пришивать манжеты, скрывая под ними невзрачную рунную вязь.

— Первая — клятва семье, либо же покровителю. Вторая — присяга Великому князю. Третья — клятва мастера, вступающего в профессию. Их можно изменять, дополнять. Например, когда выходишь замуж. Или приходишь на конкретное место работы: часто, это является условием найма. Но и всё. Все прочие, требующие поклясться в верности, честности, соблюдении закона или ещё в чём-нибудь невыразимо важном, отправляются лесом. А если ещё в гаранты призывают какую-нибудь непонятную сущность, лес для маршрута выбирай самый дальний.

— А вот, например, госпожа директриса… — аккуратно напомнила я.

Мама поморщилась:

— Дагмар формально ничего не нарушила, но грязью замазалась неимоверно. И союзников своих измарала, те теперь сидят тихо и в защиту её особо не выступают. Ты должна понять, Ольха, из трёх основных видов клятв наиболее порицается обществом, когда кто-то идёт против заветов профессии. В семье — это внутрисемейное, посторонним туда лучше не лезть, сами промеж себя разберутся. Предать князя — вовсе дело житейское, тут ещё и посочувствовать могут. Но вот когда врач калечит, аптекарь травит, стражник грабит, а пожарный идёт на поджог — это подтачивает основы. У нас нет возможности платить «незримый налог», содержа армии юристов, бухгалтеров и прочих посредников. Людям приходится верить друг другу. Когда такое доверие обманывают, возмущение обывателей не знает границ. Это, по сути, отложенная смерть. Дагмар, если её вдруг помилуют, придётся покинуть Озёрный предел. Жить здесь ей не позволят. Тем, кто приказы отдавал — вполне, а вот ей — нет.

— То есть, — осторожно уточнила я, — профессиональные клятвы не нарушают?

— Нарушают, конечно, — с удивлением посмотрела на меня мама. — Просто стараются не попадаться. И ради репутации идут буквально на всё.

Я слепо тыкала иголкой в платок, пытаясь переварить услышанное.

— Помимо клятв есть ещё заверенные печатью силы договоры, — вспомнила мама. — Это другое, но суть всё та же: ты ничего не подписываешь. Ясно? Не достигнув полного совершеннолетия, ты не можешь ничего подписать. И предлагать тебе это никто не имеет права. Запомни.

— Да, мама.

— Если попытаются сказать, что ты там кому-то что-то должна, знай: нагло врут. За тебя не давали никому клятв, не подписывали договоров. У тебя, лично, ни в одном из миров долгов нет.

— Я поняла.

— Вот и славно, — мама поднялась на ноги, встряхивая белеющее кружевом платье. — А теперь подойди. Я вплела в рукава расширенное пространство: объём скромный, с дамскую сумку. Тебе с бо́льшим пока и не совладать. Смотри, в скрытый карман прячу ножницы. Протяни руку. Чувствуешь контур? Сосредоточься, как перед зеркалом Ауда. Представь, что хочешь достать: тяжёлый металл, заточенные лезвия, руны на кольцах. А теперь — тяни!..

Я потянула — и едва не осталась без пальцев. Металл раскалился от излишне вложенной силы, и, конечно, ожёг неумелую руку.

Ну, кто б сомневался, что просто не будет. Но оно того стоило: вытаскивать всякие штуки из рукавов, вот будет круто! Я сосредоточилась, представила, направила силу на кончики пальцев. Тонкой нитью. Дозировано. Потянулась…

И раскроила ладонь зачарованным лезвием.

— Да чтоб их!

— Внимательнее, Ольха моя! Здесь нужно внимание.

Да куда уж!.. Ладно. Неважно. Работаем.

В последний день лета вернулся отец. Усталый, осунувшийся, и мрачно чем-то довольный. Обнял коротко — и тут же, прямо в прихожей, обнаружил у меня на предплечье новые ножны. В теории — невидимые и неощутимые.

— А это ещё что? Покажи!

Глядя на предъявленный нож — а особенно на то, как я его неуклюже держу — хмыкнул:

— И зачем? Ты ж им только зарезаться можешь! Айли, ну ёлки же палки! Какой прок давать ребёнку оружие, если пользоваться им она не умеет?

Мама ворчливо нахохлилась.

И да. Последний день дома я занималась тем, что упражнялась с ножом. Папа показал правильный хват и гонял меня, пока в глазах не стало двоиться. Стоять, держа в руке нож. Бежать, держа в руке нож. Прыгать, падать, кувыркаться и уходить от ударов, сжимая в ладони холодное, злое, опасное. Затем приказал самой нападать, и стало совсем уже кисло.

В постель этой ночью я рухнула, точно павшее под ударами шторма юное деревце. И никакие сны до самого утра мне не снились.

А потом наступило 1 сентября. Суета у ванной, платье, корсет, шнуровка. Разбитая чашка, неудачная причёска, нервы и сборы.

Перед выходом мама протянула мне круглую брошь: серебряный змей свивался кольцом, изгибая свой хвост. Я посмотрела недоумённо. Смутно припомнила, как мне вручали её в залитом кровью ритуальном зале. Коснулась булавки с золотыми подвесками, которой заколот был укутавший плечи парадный плащ. Не стала пока брать в руки новую фибулу:

— Мне надо надеть её?

— Тебе надо всегда иметь её при себе. Это и концентратор энергии, и кошелёк, и пропуск, документ. Но брошь, пожалуй, сегодня менять не будем. Если всё равно суждено быть змеёй, так лучше гремучей.

В ладони мамы серебро поплыло, обернувшись кольцом-печаткой с тем же змеиным узором. Я надела его на палец, повертела. Украшение село на руку надёжно и прочно. Оно ощущалось как что-то полезное, функциональное и очень добротное. Ладно. Пусть будет.

Я, честно сказать, думала, что в волшебный мир мы будем уходить зеркалами. Ну, логично же: я уже знала, что в крепости Гнева выделен для этого специальный, вынесенный за стены павильон. Но родители на вопрос снова безмолвно переглянулись. Мама поморщилась.

— Из портального зала тебе пришлось бы дважды в день проходить через весь Нижний двор, вместе с толпой, что таскается на службу в приказы. Мало ли что может случиться. Я договорилась, чтоб тебе открывали врата в Тихий парк. Там посторонних не будет.

Вместе с родителями мы спустились во двор. Прошли по пустынным, лишь начавшим просыпаться переулкам.

Навстречу попалась неопрятная женщина с усталым, желтоватым лицом. За руку она тащила крошечную первоклашку, ясноглазую и очень ухоженную. С ранцем, с парой белых огромных бантов, с букетом гладиолусов выше своего роста. Взгляд замученной матери скользнул сквозь нас не замечая. А вот девочка потом с любопытством оглядывалась.

Раннее утро было по-осеннему свежим, свет — прозрачным и каким-то хрустальным. Он очень чётко обрисовывал старые стены, неряшливую зелень, разбитый асфальт. В воспоминаниях детства родной городок был холёным, точно на праздничной открытке красивым. Чистым. Когда он успел превратиться в унылое захолустье?

— Кого там назначили в Лицее новым директором? — вдруг вспомнил Борис.

— Не знаю, — мама нахмурилась. — Какие-то у них были проблемы. Сегодня на церемонии начала учебного года представят.

Каблуки её решительно и непреклонно цокали по покосившимся плитам.

Мы вышли к знакомому, полузаброшенному причалу. «Одна песня» покачивалась на волнах в своём облике потрёпанного жизнью баркаса.

— Мама? — я остановилась, судорожно вцепившись в отцовскую руку. За другим плечом ощущалось надёжное присутствие Валентина.

— Я отдаю свою прелесть тебе, — просто сказала Айли. Наклонилась, прикоснулась к обшарпанному дереву ладонью. — Все настройки завершены, она уже знает тебя и знает маршрут, до крепости Гнева домчит минут за пятнадцать. Поднимайся на борт. Владей.

— Постой. Ты разве не едешь? А комит Валентин? Я правда плохо умею управлять судном! — попыталась воззвать к разуму я. Оглянулась в поисках поддержки на папу, но Борис лишь покачал головой.

— Она управится с собой сама, — постановила Айли, и выражение в её синих глазах было мечтательным и немного тоскливым. — «Одна песня» — моя погребальная ло́дья. Она встанет без ошибки на истинный курс. Доберётся туда, куда никакие пути не ведут. Защитит, поможет, к любой дали сумеет прорваться и пассажира своего там отыскать. Это судно покинет тебя не раньше, чем я умру окончательно и взаправду. Только тогда единственная должна будет вернуться к хозяйке, унести меня по волнам дороги, с которой возврата не будет. Но, дочь, случится это — смею заверить! — ещё очень и очень нескоро.

Что? О чём мама таком говорит?

Нет, стоп. Назад, давайте вернёмся назад! Какая, какая ещё «погребальная лодья»?

Папа тоже смотрел с интересом:

— Тебя хоронили полным обрядом?

— Согласно статусу! А ты как думал? Судно, наполненное дарами, вытащили на берег и погребли в подобающе освящённом кургане. Ну а потом, когда я уже вернулась и поступила на службу, мы с Валентином однажды на той стороне крупно влипли. Оказались загнаны в ну очень поганое место. Думала, уже и не выберемся, — мама обменялась с комитом Нотаром взглядом и кривоватой улыбкой, и тот резким кивком подтвердил невеселый рассказ. — «Одна песня» поднялась к нам откуда-то из глубин загробного мира. Прорвалась сквозь заслоны, приняла на борт, вынесла к свету. Я не знаю судна сильней и надёжней. Она сможет уберечь нашу дочь, вот увидишь.

— Полным погребальным обрядом? — повторил папа, делая заметный акцент на первом слове и явно уточняя что-то конкретное.

Мама, в отличие от меня, вопрос поняла отлично. Губы её сжались в недовольную, злую гримасу:

— На лодье в путь ушли тогда мой любимый скакун, все шестеро псов и самая доверенная из служанок. Старая упрямица настояла всё сделать лично: до конца вела ритуал, о том, что тела хозяйки на борту нет, никому не позволила догадаться. Когда время придёт, по щекам отхлестаю несносную ведьму! И расскажу, что о семье её позаботились.

Я почувствовала, что волосы на затылке поднимаются дыбом. Ноги приросли к земле. Ступить на это… этот корабль мёртвых я была не способна.

— Поднимайся на борт, душа моя. Тебе пора в путь.

Серьёзно? Нет, вот серьёзно?

Отец стиснул в объятиях. Затем обняла мама. Даже комит Нотар сжал плечо тяжёлой, закованной в перчатку рукой.

Неужели для них всех это нормально? Неужели никто не видит в происходящем ничего странного? Недопустимого? Жуткого?

Я, вцепившись в сумку и поминутно оглядываясь, сделала шаг. И ещё один. Взошла на выглядевшую столь непритязательно палубу. Какой-то особой разницы не ощутила. Баркас как баркас. Старый, с облупившейся кое-где белой краской.

Сходни за спиной будто бы растворились. Судно само оттолкнулось прочь от причала. Начало мерно набрать ход.

Под ногами моими качнулась палуба погребальной лодьи. Впереди ждала новая жизнь. Таинственное наследие предков. И, предположительно, великая сила.

А я всё стояла и стояла на ветру.

Глядела на фигуры родных, пока они не растворились в тумане.